Евгения Халь – Космопорт 2014 № 12 (13) (страница 10)

Алекс задумчиво щёлкнул пальцами. Тотчас — в кустах, что ли, прятался — личный камердинер отца подал ему на подносе бокал холодного сока гуавы с листочком мяты. «Созови всех» — сказал юноша. Потом улыбнулся «маме»:

— Так мы хоть на пару минут избавимся от чересчур расторопных ушей.

— Чего ты хочешь? — женщина пристально взглянула в лицо пасынку. — Смотри-ка, ты стал совсем взрослый, у тебя усы пробиваются.

— Двадцать тысяч, чтобы завершить обучение. Потом корабль. Право жить здесь, в доме, сколько я захочу.

— Это всё? — скулы у женщины закаменели, голубые глаза широко раскрылись.

— Нет, — Алекс заморгал и смутился, на мгновение став похожим на простого мальчишку. — Помоги мне найти бабушку.

«Мама» покачала головой:

— Отец запретил говорить тебе. Она уехала… в джунгли.

Алекс отвернулся и с минуту смотрел в густые, покрытые розовыми бутонами заросли. Потом кивнул:

— Я представлю тебя слугам, как хозяйку дома и мою опекуншу. Вызовем в дом нотариуса и всё оформим.

— Ты хорошо подумал, малыш?

— Да. Так поступают мужчины. Белые мужчины.

«Мама» свирепо взглянула ему прямо в глаза:

— Нет, сынок. Белые мужчины — так — не поступают.

Он прожил в усадьбе ещё неделю — распоряжался формальностями, утешал слуг, разбирал архивы. Наткнулся на старый диск с фотографиями отца и матери — через день после свадьбы, на побережье. Мать красивая, легконогая, молодая, в пенно-белом летящем платьице с маленьким зонтиком. Отец смеющийся, сильный, счастливый. У обоих глаза сияют… Он не помнил, чтобы у па были такие глаза.

«Мама» избегала приёмного сына, держалась поодаль, странно посматривала — кажется, она до конца не поняла его поступка и всё время ждала подвоха. Словно большеглазая, тощая помоечная лисица, каких Алекс не раз видал в детстве — если сидеть неподвижно, зверёк подойдёт на расстояние вытянутой руки и даже возьмёт корм с ладони, но стоит пошевелиться — только хвост мелькнёт в воздухе и поминай как звали рыжую бестию.

После вынужденных каникул, в Академии к нему стали относиться терпимее, где-то даже с сочувствием. Делали поблажки в дисциплине, смотрели сквозь пальцы на редкие неположенные отлучки, не задавали лишних вопросов. Дылда из выпускного попробовал пошутить на тему, не захочет ли осиротевший сынок продлить брачный контракт своего папочки. Алекс избил его прямо на школьном дворе — расчётливо, жестоко, так чтобы не покалечить, но причинить как можно больше боли. Это была последняя детская драка.

Вокруг юноши сложилась небольшая компания — четвёрка кадетов из тех, что ничем особым не выделялись, но вместе представляли некоторый авторитет. Алекс решал, что они будут смотреть и как развлекаться, когда они выбираются в город, давал оценку подружкам приятелей и их новым приобретениям, выслушивал их обиды и вступался за них перед старшими. И при этом каждый день помнил про свою цель. Он учился слушать людей и понимать их — ведь капитан это сердце и мозг корабля, а команда обычно состоит из таких вот, недалёких и не слишком приятных парней. Они умеют летать, прокладывать курс, чинить и отлаживать грандиозные механизмы — что ещё, кроме чести, нужно белому человеку? Тому кто не видит следа на песке, не слышит шелеста рыбы и не чувствует кожей, с какого порыва ветра переменится вдруг погода? По ночам он по-прежнему видел себя в корабле, разрывающим железную оболочку. Думал даже попросить в лазарете снотворное…

А потом он увидел Розу и захотел сорвать. Как-то вечером они с приятелями вперевалочку шли по Бродвею. И уткнулись жадными взглядами в бесстыже алеющую афишу клуба «Джанг». Юбки женщины разлетались, родинка у губы темнела, дразнясь. Музыка, доносящаяся из ресторана, наполняла фигуру движением — казалось, прекрасная танцовщица вот-вот соскользнёт на брусчатку и топнет изящной ножкой — пошли! Они долго стояли, слушали, исподтишка завистливо разглядывали витрину и входящих в стеклянные двери гостей. По законам бесфуражечных кадетов не пускали в злачные заведения, по крайней мере на главных улицах. Оставалось нюхать воздух, полный лакомых запахов, притоптывать в такт музыке и упоённо мечтать. Один из мальчишек сказал, что поднести Розе цветы стоит сто кредо, а потанцевать с ней и пригласить на ужин — полторы тысячи. «А переспать — две» — заметил другой, прыщавый хвастун — «Мой старший брат пробовал».

— Да? А когда? И как его звали, милый? Если он похож на тебя, я бы его запомнила, — раздался смеющийся голос. Смуглокожая, медноволосая, стремительная как птица танцовщица возникла рядом с кадетами как будто из пустоты. От неё сладко пахло гвоздикой, мускусом и свежим, здоровым потом. Серебристые юбки танцевали при каждом шаге, на руках позвякивали браслеты, на изумительной шее висел, колыхаясь на невесомой цепочке, тоненький лунный серп.

— Правда, похож? — парень зарделся до ушей, расплывшись в улыбке. — Я классный?

— Ты — белый и сын белого, — ладонь красавицы потянулась к щеке нахала и ущипнула её отнюдь не ласково. — Ваша кровь не умеет любить, ей нечем потешить и согреть женщину. Если бы твой брат был таким же наглым, лживым щенком как ты, я запомнила бы его — чтобы никогда больше не видеть и не брать у него денег. На, возьми!

Роза словно из воздуха добыла монетку в один кредо и подбросила в воздух.

— Купишь себе мороженое… чтобы набраться сил.

Пока парни глотали слова и слюни, выбирая ответ, с резким свистом опустился аэрокар. Из него торопливо вышел… господин директор Академии, переодетый в штатское. По счастью взгляд его был устремлён на Розу, точнее на тёмные соски девушки, дерзко приподнявшие ткань тонкой блузы. Танцовщица щёлкнула пальцами и исчезла за стеклянными дверями, директор неуклюже переступая поспешил следом. Сладкий запах цветка смешался с химической вонью одеколона и перестал быть.

— Эта — с ним? — ахнули хором приятели.

— Нет, — хрипло выдохнул Алекс. — Вы видели — он смотрел на неё, она нет. Она его не взяла, а за деньги таких не купишь. Она же хапа-хаоле.

— Стерва она, — огрызнулся прыщавый. — Но красивая… интересно, с кем она ляжет?

— Со мной, — сказал Алекс. — Когда я подниму корабль и посажу его.

Кадеты загоготали было, но смолкли, глядя, как изменилось лицо приятеля, как сжались тяжёлые кулаки — словно перед ненавистной центрифугой или экзаменом. Он всегда добивался цели — как истинный белый.

Через неделю Алексу исполнилось шестнадцать. У «мамы» больше не было нужды его опекать. Устроив маленький праздник в особняке, она исчезла наутро — в космопорт и дальше на Землю — забрав свои вещи и деньги, оставив все фотографии и дарственную на дом. Ночью же… он не узнал имени той служанки (служанки ли), что согрела ему постель, и настрого запретил слугам впредь присылать к нему в спальню женщин. Ему было хорошо — лучше, чем можно себе позволить. К тому же женщина вела общий танец — увлекала, поддерживала, задавала неспешный ритм. А он знал, был уверен всем телом — направляет мужчина.

В выпускном классе им выдали белую форму и шикарные фуражки — пока без околыша. Начались орбитальные тренировки. Старый, почти преодолённый недуг навалился на него с новой силой — Алекса тошнило, мутило, болела голова, подкатывал панический ужас. Но он сжимал кулаки и часами вертелся на центрифуге. А потом занимался йогой, уговаривал тело покориться, принять и сделать. Ещё рывок, ещё тысяча миль, ещё старт — и он полетит. Последним экзаменом должен был стать рейс до Легаты — четвёртой планеты системы. Каждый кадет вёл корабль — свой участок пути.

Раз в неделю — как совершеннолетний — он заходил в «Джанг», а когда не оставалось сил, посылал деньги — сто кредо за танец и сто за букет лучших, пышных и благородных оранжерейных роз, какие можно найти на Тау. Алекс не знал, что Роза любила живой жасмин в покрытых закатной росой садах и простые полевые цветы — друзья твердили, что важна роскошь, цена подарка… Танцовщица уже улыбалась ему, как знакомому, видя за столиком — может чуть-чуть теплее, чем остальным — или кадету хотелось так думать.

Перед вылетом он тайно посоветовался с врачами, разработал по графику схему приёма стимуляторов, транков, адаптогенов. Старый медик назвал его идиотом — с такой расшатанной вестибуляркой, с такой аллергией на космос вообще нельзя летать. Алекс прищурился — он белый человек, будущий капитан корабля. Для него не существует слова «нельзя». Он должен — и точка. Должен выполнить волю отца. Наставники не заметили ни странного груза, ни свинцовой бледности выпускника. Он поднялся на борт так же легко, как и другие кадеты, так же пристально смотрел на огромные звёзды в иллюминаторах, так же молниеносно бегал пальцами по пульту управления, так же смешно болтал ногами в первый час невесомости. И никому не рассказывал, как все сорок ночей просыпался от давящего кошмара — будто стены каюты медленно, неудержимо смыкаются, собираясь его раздавить. Не помогали ни лекарства, ни упражнения — только успокоительное мерное урчание рыже-белого корабельного кота. Случалось, кадет до рассвета сидел на койке, медленно гладя пушистую тёплую спинку, почёсывая нежную шейку всеобщему любимцу. И плевал на насмешки сокурсников.

Как один из тройки лучших выпускников, Алекс сажал корабль. И посадил безупречно — сорок пять сантиметров отклонения от мишени, ни единой помарки, все двигатели сработали, у мальчишек ни синяка. Тут же, в ангаре взлётного поля директор Академии раздал им фуражки с серебристым околышем, значки выпускников и своими руками срезал замки с оружия. Алекс протянул ему фамильный кортик, директор покачал головой. Но спорить не приходилось — хилый мальчик стал офицером. У Алекса был корабль, он мог летать — с трудом, на лекарствах, но мог. У него был дом. Были верные слуги. Были деньги — не слишком много, но были. Он стал белым — настоящим белым человеком, как отец. Оставался последний шаг — чтобы его — его собственная! — мечта сбылась.