Евгения Федотова – Горелое озеро (страница 29)
– Почему ты молчишь? Он тебе дорог?
Алина ответила не сразу:
– Не то чтобы дорог… Мне сложно объяснить… Он ведь отец моих детей, понимаешь? Его ведь нельзя просто вычеркнуть из жизни…
Максим ничего не ответил. За окном спускались золотисто-бордовые сумерки. Плотные темно-зеленые листья тополя беззвучно терлись о балконные стекла. Город остывал от летнего зноя. На площадке перед домом слышались звонкие голоса детей, глухой стук мяча и резкий скрип каруселей.
– Максим, – Алина подняла голову и вопросительно посмотрела на Орловского, – а ты помнишь, сколько мне лет?
– Конечно. А почему ты спрашиваешь?
– Я ведь, скорее всего, уже не смогу родить…
– В смысле – не сможешь? Сейчас и в пятьдесят рожают. Или ты чувствуешь, что нездорова? И с чего ты взяла, что я хочу еще одного ребенка? У меня уже есть почти взрослый сын. И мне, кстати, с ним намного интереснее сейчас, чем десять лет назад.
– Нет, со мной все в порядке. Но я тут недавно подумала: вдруг мы захотим общего ребенка?
– Ну, когда захотим, тогда и будем это обсуждать. Я ведь много раз тебе говорил, что нужно жить настоящим, – пожал плечами Максим.
– Но ведь риски с каждым годом все больше…
– Так сейчас не пятнадцатый век все-таки. Есть скрининги, УЗИ, куча исследований.
– Ну да… А если ребенок будет нездоровым?
– А зачем нездоровому ребенку жить и мучиться? Алин, я тебя очень прошу, давай прекратим бесконечные размышления на тему того, что будет и что могло бы быть. Мы не знаем будущего. Но мы сами можем его создавать. И пока мы топчемся на месте, не время обсуждать такие глобальные вопросы. Решение за тобой. Я уже говорил, что готов принять тебя с сыном в любую минуту.
– Макс, – Алина запнулась и неуверенно продолжила, – а почему ты развелся?
– Слушай, ну почему люди разводятся? Редко бывает, что причина одна и она какая-то конкретная. Наверное, я понял, что буксую, что не развиваюсь и трачу себя на мелкие конфликты и бесконечное выяснение отношений. Я давно понял, что если люди ничего не меняют, а только швыряются друг в друга претензиями и обвинениями, то гораздо честнее и правильнее все это закончить. И чем раньше, тем лучше.
– А почему ты не пытался что-то поменять?
Максим отвернулся и потянулся за пачкой сигарет, лежащей на тумбочке.
– Ну конечно, я пытался. И она, наверное, пыталась, но, значит, у кого-то не было достаточно мотивации. Сейчас об этом бесполезно говорить. Прошлое, как говорится, в прошлом.
Алина вернулась домой около одиннадцати вечера. Она сразу стала заниматься Сережкой: искупала его, одела в легкую пижаму, прилегла с ним в детской и читала сказку, пока ребенок не уснул. Потом она выключила ночник, села у раскрытого окна и попыталась прислушаться к своим чувствам. Больше всего ей хотелось, чтобы кто-то все решил за нее. Если бы только можно было просто закрыть глаза и открыть их через полгода, когда все уже как-нибудь наладится…
Кроме Сережи в квартире никто не спал. В комнате Марины все еще горел свет. Несколько раз хлопала дверь ванной. Алина с горечью подумала, что Эдуард специально не ложится, чтобы ее дождаться. Мысль о решающем разговоре с мужем до сих пор пугала Алину. Она множество раз представляла себе возможные диалоги, но все равно идеального результата не получалось. Наверное, потому что она сама не понимала, каким именно должен быть этот результат. Одним взмахом перечеркнуть устоявшуюся и налаженную жизнь было сложно, а шагнуть очертя голову в абсолютно неопределенное, хотя и манящее будущее – страшно.
Около двух часов ночи Алина на цыпочках прошла в спальню и осторожно, стараясь не разбудить мужа, легла в кровать. Она уже почти заснула, когда неожиданно включился ночник. Эдуард не спал.
– Алина, – сказал он неестественно ровным голосом, – этому пора положить конец. Я так больше не могу.
Алина села на кровати и закрыла лицо руками. Слов не находилось. И она просто утвердительно закивала.
– У тебя кто-то есть? – еще более неестественным голосом спросил Эдуард.
Алина вновь кивнула, не отрывая рук от лица. Эдуард громко и сдавленно сглотнул и вышел из спальни. Через несколько минут она услышала глухой хлопок закрывающейся двери.
Алина, не двигаясь, сидела на кровати. В комнате стало светлеть. Совсем скоро полупрозрачная утренняя дымка растаяла, и в окно врезался первый луч солнца. Алина все еще не спала.
Глава одиннадцатая
– Сережкин, а ты знаешь, какой сегодня день? – спросил Эдуард, закапывая в теплый песок довольно улыбающегося сына.
– Хороший! Даже очень хороший, потому что можно купаться! – ответил Сережа, обнажая щербину от выпавшего молочного зуба.
– Это да. Сегодня очень теплая погода для первого дня осени. Но я другое имел в виду. Сегодня же первое сентября. И для тебя со следующего года этот день надолго перестанет быть обычным. Начнется школа.
– Ну и чего? – поднял брови Сережа. – Маринка всю жизнь в школу ходит. И я пойду. Там спать не надо, как в детском саду. Быстрее бы уже пойти, что ли…
Отец усмехнулся. Он думал о том, что в жизни все повторяется. Много дет назад он тоже верил, что самая страшная вещь на свете – это детсадовский тихий час. Потом так же говорила Марина, которая теперь искренне завидует Сережке, которому не надо готовиться к бесконечным тестам и пугающим ОГЭ и ЕГЭ. Но только на собственном опыте сын поймет, что с каждым годом дел и обязанностей у него будет все больше, а свободного времени все меньше.
– Ладно, лежебока, пойдем, еще искупаемся в речке и будем собираться. Думаю, что на этом мы и закроем сезон. На следующих выходных уже дожди обещают.
Эдуард с детьми и бывшей женой недавно вернулся из отпуска в Испании. Марина большую часть отдыха проводила с книжкой на пляже, а Сережка, наоборот, почти не вылезал из воды. После того как отец научил его плавать, мальчик был готов сидеть в море до посиневших губ и мурашек. Поэтому, пользуясь хорошей погодой и небольшим перерывом в работе, Эдуард решил немного продлить сыну лето и возил его на речку все последние дни стремительно тающего августа.
Приятель Володя, которого Эдуард несколько месяцев назад вытаскивал из кювета, показал очень хорошее и немноголюдное место, где любили купаться местные жители. Пляжи были совсем маленькими и отделенными друг от друга кустарниками нависающего над водой ивняка. Речка в этом месте оказалась неглубокой, но очень чистой, с быстрым журчащим течением. За ней начинались колхозные поля, а за ними – сосновый пролесок.
– Сережкин, смотри! – закричал отец. Над несжатой полоской пшеничных колосьев зависла большая хищная птица, потом она кинулась вниз, схватила какого-то небольшого зверька, начала набирать высоту, но выронила добычу из лап и, поймав новую струю ветра, улетела в другую сторону. Эдуард с восхищением смотрел на картину дикой охоты, но, переведя взгляд на сына, увидел, что личико ребенка скривилось от ужаса. Через секунду мальчик разрыдался и потащил отца в поле.
– Пойдем, пойдем быстрее! Надо спасти хомячка. Он же ранен!
– Да ты чего! Это мышка, наверное, или хорек. И он убежал уже давно! – растерялся от бурной реакции сына Эдуард.
– Нет, пошли быстрее, ему больно! Давай его к ветеринару отвезем! – заревел ребенок и опрометью бросился на поле. Эдуард глубоко вздохнул, послушно надел шлепанцы и последовал за сыном.
Конечно, никакого хорька они не нашли, и отцу пришлось сделать вид, что он заметил убегающего в норку пушистого зверька с малюсенькой ранкой на спинке. Сережа, казалось, успокоился, но через несколько секунд он снова вскрикнул: в пятку вонзилась крупная заноза. Отец отнес ребенка к пролеску, посадил его на сваленное бревно и аккуратно вытащил деревянную иголку. Мальчик перестал хныкать, неуверенно оперся на ногу и посмотрел в сторону леса.
Вдруг его глаза округлились, он испуганно вцепился отцу в руку и прошептал:
– Папочка, это тот самый забор, смотри! Там нас с дедушкой закрыли!
Получить аудиенцию у главврача районного ПНД оказалось непросто. Эдуарду пришлось выдумать родственника с деменцией, онкологией и тяжелой легочной недостаточностью, которого ему нужно было срочно поместить в лечебницу на время длительной командировки. И только после того, как два больничных психиатра не рискнули взять на себя ответственность с размещением тяжелого пациента, Эдуарду назначили прием у Петра Петровича Симонова.
– Я, конечно, понимаю нелепость своего вопроса, – Эдуард вздохнул и неуверенно посмотрел на доктора, – но я просто не могу не спросить вас. Понимаете, около года назад у меня пропал отец. Это произошло при очень странных обстоятельствах. В тот день он взял моего сына Сережу на прогулку. Сереже было чуть больше пяти лет, поэтому точно он, конечно, ничего рассказать не может. Но он уверяет, что они гуляли у реки, а потом дед хотел ему показать какое-то Горелое озеро, в котором он купался в детстве. Они долго плутали, но все-таки смогли его найти. Озеро оказалось на территории вашей больницы. По словам Сережи, они с моим отцом прошли через калитку в заборе, а потом их как будто кто-то закрыл. Затем они встретили какого-то мужчину, возможно, охранника, пили с ним чай, а дальше мальчик ничего не помнит. Вероятно, его оглушили или усыпили, потому что мы нашли сына только на следующий день почти в ста километрах отсюда спящим на остановке, а отца так больше никто и не видел. Так что у меня вся надежда только на вашу помощь. Вдруг вы что-то знаете об этой истории и могли бы помочь мне разыскать отца.
Эдуард вытащил из кармана фотографию и протянул ее невысокому пышнобородому доктору.
Врач только задумчиво покачал головой и участливо ответил:
– Если бы я что-то знал, то ваш отец, безусловно, был бы давно найден. У нас ведь социально значимый объект, здесь строгий пропускной режим. Вы же сами видите, как непросто у нас оформить пропуск. Поэтому конечно же никто сюда попасть самостоятельно не мог, более того, сюда никого не могли привести насильно. Мы тут лечим тех, у кого проблемы, а не калечим, – грустно усмехнулся врач. – Я скажу как человек с докторской степенью: детским воспоминаниям до семи лет вообще нельзя верить. Тем более по прошествии такого долгого времени. Вы ведь, наверное, слышали такой термин, как «ложные воспоминания», так вот, они бывают и у взрослых людей. А у детей реальные события очень часто накладываются на фантазии, особенно под влиянием стрессовой ситуации.
– Доктор, я, безусловно, не разбираюсь в медицине, – неуверенно начал Эдуард, – но, знаете, у Сережи достаточно цепкая память. Он, насколько мог, подробно рассказал нам о том, что произошло, еще в первый день после случившегося. И его воспоминания с тех пор почти не менялись. Хотя, конечно, мы стараемся избегать этой темы, чтобы не травмировать его психику.
– Вот это совершенно верно! – горячо поддержал врач. – Детская психика, с одной стороны, пластична и позволяет подавлять негативные воспоминания, но с другой стороны, постоянный акцент на стрессовом событии может привести к очень печальным последствиям в будущем. Поверьте моему опыту, ребенок в таком возрасте искренне верит в придуманную им картинку или воспоминание. И это совершенно не имеет ничего общего с реальностью. Извините, пожалуйста, но я буду вынужден вас покинуть. У меня начинается обход.
– Да, конечно, я понимаю, но… – Эдуард немного замялся, – я хотел вас предупредить, что должен буду сообщить следователю, который ведет дело об исчезновении моего отца, о том, что Сережа считает, что эта непонятная история приключилась именно здесь. Ребенок уверяет, что узнал и озеро, и беседку, и даже дзот, который находится недалеко от вашей больницы.
Врач с сожалением посмотрел на Эдуарда поверх очков.
– Боже мой, вы совсем меня не услышали. Это же ребенок, переживший стресс. И вы сейчас хотите этот стресс только усилить. Защищая себя, мозг вашего сына рисует сюжет с законченными картинками и деталями. Это помогает ему как бы завершить историю, чтобы постоянно не возвращаться к ней мысленно. И теперь эта вымышленная история переносится на вполне реальную обстановку. Это игра иллюзий. Не заболевание, ни в коем случае, просто возрастная норма. Как и многие другие детские фантазии. Смотрите, я постараюсь вам объяснить в двух словах, как устроен наш мозг и как происходит работа его полушарий.
Врач подвел Эдуарда к плакату с изображением черепной коробки в разрезе и начал изложение сухих медицинских фактов, останавливаясь указкой то на одной, то на другой зоне.
Эдуард вышел из больницы озадаченным. Действительно, врач доходчиво и подробно объяснил ему механизм работы детской психики, но все же такое совпадение казалось сверхъестественным. К тому же Сережа уже неделю был крайне перевозбужден из-за проснувшихся или мнимых воспоминаний. Эдуард опасался, как бы эта история и вправду не нанесла серьезного ущерба психике сына. Алина, которая, согласно договоренности, пять дней жила вместе с детьми и бывшим мужем, а выходные проводила в Москве со своим новым спутником, вынуждена была пропустить запланированную поездку к Максиму и остаться с ребенком дома.
Погрузившись в свои мысли, Эдуард очень удивился, увидев около своей машины Николку. Он совершенно забыл о том, что парень работает местным санитаром.
– А я ваш голос узнал, когда мимо кабинета главврача проходил, – без предисловий начал Николка. – Я лица плохо помню. А вот голоса сразу запоминаю. Это я всегда, с рождения. Мы даже в интернате так играли. Кто-то из ребят кукарекал или смеялся, а я всегда угадывал, кто это. Хотя, – Николка смущенно обнажил неровный ряд желтоватых зубов, – я красивые лица тоже помню иногда. Потому что они на иконы похожи. Вашу дочку помню. Марину. Она красивая очень. Только вот красится она зря. И еще очень жалко, что она в церковь перестала ходить. И вы теперь редко заходите. А у нас там так хорошо. Яблоками пахнет…
Эдуард после встречи с врачом не хотел ни с кем разговаривать, а тем более слушать рассуждения блаженного паренька, но все же не смог не спросить, не надо ли подвезти Колю до города. Николка радостно закивал головой.
Эдуард приоткрыл окно и задумчиво курил, почти не обращая внимания на монотонное бормотание Коли. Там было что-то про пропавшую куклу Марины Ивановны, которая на самом деле живая, только притворяется игрушечной, про нового пациента Василия, который чудесным образом везде и всегда находит алкоголь, даже будучи запертым в одноместной палате без окон, о слегшем от болезни сердца Николае Михайловиче, которого было очень жалко, потому что он водил большой «Ниссан», когда был дальнобойщиком, а сейчас даже не может встать.
– У меня дед дальнобойщиком был, – машинально ответил Эдуард. – Но тогда только отечественные грузовики водили. А у меня сейчас «Ниссан Патрол». От отца достался.
– О-о-о, – с уважением протянул Николка, – так наш Николай Михайлович как раз на нем и ездил по всей стране. Возил большие грузы и еще привозил из поездок разноцветные камни. У него сынок был. Эдуардом звали, как вас. Имя такое красивое – сложное, но очень важное… А потом болезнь окаянная нашему Николаю Михайловичу и сердце, и память подорвала.
Эдуард почувствовал, как его обожгло изнутри. Он остановился на обочине и пристально посмотрел на Николку.
– Коля, дальнобойщики камни не привозят. А вот геологи привозят. Мой отец как раз был геологом. И «Ниссан Патрол» – это не грузовик. Расскажи мне поподробнее про вашего Николая Михайловича. Все-все расскажи, что сможешь вспомнить.
– А что про него рассказывать-то? – поднял белесые брови парень. – Обычный человек, только очень умный, слова сложные знает, в шахматы играет, когда у него голова не болит. Он еще говорил мне, что у него сердце шалит сильно и картинки в голове неправильные ходят. Ну… не знаю, что еще сказать. Ест он немного, конфет шоколадных не любит. Животных жалеет, собак кормит и кошек и еще дружит с нашим главным начальником, доктором Петром Петровичем.
– Коля, – Эдуард серьезно посмотрел на мальчика, – посмотри фотографию, этот человек похож на Николая Михайловича?
Паренек посмотрел карточку, приблизил ее к носу, как будто собирался рассматривать голографические картинки, потом отдалил ее от себя и неуверенно ответил:
– Я не знаю. Кажется, не похож, а, может быть, и похож. Я лица очень плохо помню, которые на образы святые не похожи. А вы хотите с ним познакомиться, чтобы ему ваш «Ниссан» показать или чтобы в шахматы поиграть?
Эдуард почти не спал этой ночью. Он раз десять выходил курить на балкон. Ночи были уже прохладные, но зато ясные и звездные. Короткие вспышки метеоров чиркали по небу и затем бесследно в нем растворялись. Эдуард курил одну сигарету за другой и с горечью думал, что ему совсем не с кем посоветоваться. Мать посчитала бы его просто безумцем. Она давно уже заказывала панихиды за упокой своего бывшего супруга. Марину втягивать совершенно не хотелось. Она и так тяжело переживала сложившуюся ситуацию, замкнулась в себе и подчеркнуто холодно разговаривала с обоими родителями. На Алину она просто злилась, а его самого, кажется, начинала презирать. И за то, что не смог предотвратить развала семьи, и за то, что теперь согласился на унизительное соседство с бывшей женой ради спокойствия Сережи. От мыслей про близких становилось еще более зябко. Эдуард постарался сконцентрироваться на рассказе блаженного Николки и еще раз попробовал переосмыслить услышанное.
Как только рассвело, Эдуард вновь поехал за город к психиатрической больнице. От нервов и бессонной ночи начало подташнивать и клонить в сон. Эдуард включил радио. Любимая с недавних пор группа Алины энергично призывала к действию и упрекала невидимого слушателя в том, что он превратил свою жизнь в «сплошной проклятый компромисс».
Эдуард оторвал руки от руля и с хрустом сжал кулаки. В глазах защипало… Ведь тогда, когда он все-таки спросил ее, почему она решила разрушить семью, она ответила, что во многом виноват он сам. Что он перестал развиваться, не замечал ее чувств и вообще стал слишком пресным, слишком одинаковым… «Странно, – подумал Эдуард, – что не добавила еще “бесчувственный”». Проклятый компромисс… Хотя, наверное, и хорошо, что ей кажется, что ему почти все равно. Все равно… Да какое, нахер, все равно?! Эдуард резко остановился, вышел из машины на лесную обочину и неожиданно для самого себя закричал что было сил. Собственный голос разнесся эхом в утренней тишине соснового бора. Эдуард закрыл глаза и несколько минут жадно втягивал носом сыроватый сентябрьский аромат мха и влажной хвои. Эхо растаяло. Абсолютную утреннюю тишь нарушало только далекое монотонное постукивание дятла. Стало спокойнее. Спать больше не хотелось. Еще через пару минут черный «Ниссан» вновь утробно затарахтел и двинулся в сторону психиатрической больницы.
Эдуард решил ждать у проходной. Вышел к шлагбауму, как только показалась блестящая «Тойота Камри» Петра Петровича.
Врач с удивлением опустил окно в машине:
– Доброго утра! У вас что-то стряслось?
Доброжелательный голос доктора сбавил решимость Эдуарда. И ему даже стало неловко за свой срочный утренний приезд. Он мысленно представил, как нелепо будут звучать его слова о том, что ему кажется, что его отец удерживается в застенках психбольницы под чужим именем. Это ведь не дешевый американский триллер. И главное, зачем? Отец ведь не мировая знаменитость и не богач, с которого можно тянуть деньги. «Какой-то сюрреализм», – пронеслось в голове Эдуарда. Он вымученно улыбнулся и попросил доктора о приватном разговоре.
– Хорошо, подождите, пожалуйста, у меня в кабинете. У меня сейчас утренний обход и затем короткое совещание, а после я смогу уделить вам немного времени. Правда, забегая вперед, сразу скажу, что не смогу дать вам никакой новой информации.
Оставшись наедине с самим собой в кабинете Петра Петровича, Эдуард нерешительно зашагал вдоль стен комнаты, рассматривая многочисленные грамоты и сертификаты. Лишь в нескольких из них Петр Петрович упоминался как главврач местной больницы. Большая часть была выдана ему в то время, когда он работал в одной из крупных московских психиатрических клиник. Эдуард подошел к окну, открыл форточку и закурил, мысленно репетируя предстоящий разговор. Примерно через полчаса врач вернулся.
– Петр Петрович, – Эдуард старался придать своему голосу дружелюбие и убедительность, – возможно, это очень глупо прозвучит, но у меня есть основания полагать, что мой отец находится в вашей больнице под другим именем. Я совершенно не представляю, как и почему это могло произойти, но сейчас мне просто необходима ваша помощь.
Петр Петрович сдержанно кивнул и жестом попросил Эдуарда присесть.
– Вы знаете, – неторопливо начал доктор, – если бы вчера я не говорил с вами достаточно долго, то у меня возникло бы убеждение, что у вас навязчивое состояние и вы сами нуждаетесь в психиатрической помощи. Но выслушав вчера вашу историю, я понимаю, что только глубокое чувство к отцу и абсолютное непонимание работы детского мозга заставляют вас вести себя подобным образом. Поверьте, каждый день меня неоднократно пытаются убедить в самых невероятных вещах. Причем несчастные пациенты свято верят своим словам. Но они, к сожалению, больны. И мой долг если не вылечить их, то хотя бы облегчить их состояние и оградить общество от потенциальной угрозы. Пожалуйста, расскажите мне, в связи с чем у вас появились такие фантастические предположения касательно вашего пропавшего отца?
– Во-первых, – Эдуард понял, что ему придется пробиваться через многолетний скепсис этого дружелюбного, но вполне решительного человека, – я уже говорил вам о рассказе моего сына. Во-вторых, я познакомился с вашим санитаром Николаем, который рассказал мне об одном вашем пациенте, Николае Михайловиче. И очень многое из рассказа этого парня переплетается с историей моей семьи. Как будто в одном человеке сплелось два персонажа: мой дед-дальнобойщик, которого звали Николаем Михайловичем, и мой отец-геолог, Дмитрий Николаевич. Такие совпадения мне кажутся просто невероятными. Я очень прошу вас разрешить мне пообщаться с этим Николаем Михайловичем, который находится в вашей больнице.
– Вы меня очень расстроили. – Петр Петрович свел губы трубочкой под пышными усами и, немного помолчав, продолжил: – Я очень сожалею, что был так неосмотрителен и поддался уговорам настоятельницы местного монастыря отпустить Николку жить на свободе несколько дней в неделю. Я поступил очень опрометчиво и даже халатно, если рассматривать мой поступок как поступок главврача психиатрической больницы. Понимаете, Коля… – Петр Петрович немного помолчал, – он только называется санитаром. На самом деле он – пациент, и, заметьте, пожизненный пациент нашей больницы. Колины диагнозы могут уместиться только в электронной карте, бумажная – уже состоит из трех или четырех томов. Из полнейшей умственной отсталости, шизофрении, расстройства личности и много чего еще мне удалось собрать более-менее сносно функционирующего человека. Но я слишком рано его отпустил в большой мир, хоть пока только и монастырский, без ежедневного наблюдения. Коля не может видеть реальность такой, какая она есть. Он все искажает и создает в своей голове новые миры. Он рассказывает о людях, которых нет и никогда не было. Ему кажется, что вчера он видел, допустим, большую белую собаку. А по факту – это была черная кошка и две недели назад. У нас действительно есть пациент Николай Михайлович, который, поступил к нам на лечение, кажется, три или четыре года назад. И я даже готов вас с ним познакомить, хотя это совершенно против правил, принятых в нашей больнице. Надеюсь, это будет единственное исключение. Я думаю, что это нарушение дисциплины действительно необходимо вам для успокоения. Пойдемте со мной. Только сначала я захвачу в регистратуре медкарточки Коли и самого Николая Михайловича.
Из регистратуры Эдуард и главврач вышли на улицу, где накрапывал мелкий сентябрьский дождь, и, пройдя опустевший дворик с неработающим фонтаном, перешли к одноэтажному светло-зеленому корпусу.
В коридоре чувствовался кислый запах еды и несвежего белья. Вдоль длинной желтой стены с осыпающейся штукатуркой шли грязно-серые двери палат.
– Сами понимаете, что с финансированием у нас непросто. Выкручиваемся как можем, – извиняющимся тоном сказал доктор, заметив, как Эдуард невольно поморщился.
Дойдя до конца коридора, Петр Петрович вытащил из кармана взятый на посту охраны ключ, провернул его в замке и с силой толкнул дверь вперед. Врач зашел и махнул рукой Эдуарду, приглашая его следовать за ним.
Сердце Эдуарда заклокотало почти в горле, в ногах неожиданно появились озноб и тяжесть. Неужели сейчас он наконец-то увидит отца? Пусть больного, пусть даже безумного, только живого… Не желая показывать волнения, он до боли сжал костяшки пальцев и прошел в палату.