Евгения Ермакова – Имя на обложке: Екатерина (страница 6)

Помню его крик:

– Катя!!!

А потом боль.

Жгучая, разрывающая. Я вскрикнула, но звук будто застрял в горле. Я ещё ничего не понимала, но уже знала – что-то пошло не так.

Павел кинулся ко мне, поднимал, что-то говорил, но я уже почти ничего не слышала.

Боль. Боль. Боль.

Потом был шум в ушах, холодный пол, чьи-то руки. Всё слилось в одно.

Я очнулась в больнице.

Потолок. Белый. Холодный.

Всё тело – будто чужое. Я даже не сразу поняла, почему так пусто внутри.

А потом дверь открылась.

Вошла женщина в белом халате, что-то листала в своих бумагах. Голос был сухой, без эмоций, без жалости:

– Вы потеряли ребёнка. Девочка.

Я смотрела на неё, но не слышала. Или не хотела слышать.

Я чувствовала себя пустой. Не было ни крика, ни слёз, ни истерики. Только эта пустота.

– Нужно дать имя, – сказала врач, не отрываясь от своих бумаг. – Документы оформить надо.

Имя.

Как назвать ту, кого я не успела увидеть?

Ту, которую я носила под сердцем, но не успела взять на руки?

Я закрыла глаза. Всё тело онемело, но в сердце будто что-то сжалось, так сильно, что казалось, оно просто разорвётся.

– Лиза, – прошептала я.

Лиза.

Так бы я назвала её, если бы всё было иначе.

Но её больше не было.

Я потеряла своего ребёнка.

И сколько бы лет ни прошло – эта боль никуда не исчезла.

Это была моя вина. Полностью моя. И я это прекрасно понимала.

Я могла отказаться от работы в тот день. Могла сказать Павлу, что плохо себя чувствую. Могла просто попросить его повесить эти чёртовы занавески. Но я не сделала этого.

Я снова и снова прокручивала тот момент в голове, как киноплёнку, которая не хочет останавливаться. Вот я беру тюль. Вот ставлю табурет. Вот поднимаюсь. Всё кажется обычным, привычным, безобидным. А потом – темнота.

Первые дни после больницы были самыми тяжёлыми. Я не плакала. Мне казалось, что если я позволю себе слёзы, то уже никогда не смогу остановиться. В доме было глухо и пусто, как будто вместе с ребёнком ушло что-то ещё, важное, невидимое, но ощутимое.

Несколько недель спустя Павел попытался поговорить со мной об этом.

– Катя… – начал он тихо, садясь рядом. – Давай поговорим.

Я знала, о чём он хочет сказать.

– Не надо, – резко ответила я.

– Но…

– Не надо.

Я не могла. Не хотела.

Будто бы, если не говорить о случившемся, можно сделать вид, что ничего и не было.

Что мы не ждали ребёнка. Что он никогда не умер.

Мы больше не разговаривали об этом.

Будто кто-то вычеркнул эти месяцы из нашей жизни.

Я, как прежде, ходила на работу, занималась домом. Каждое утро вставала, мылась, заплетала косу, готовила завтрак. Днём перебирала цифры в бухгалтерских отчетах, вечером убиралась, кормила скотину, стирала бельё. Всё было так же, но уже совсем не так.

Отношения с Павлом стали холоднее. Мы всё ещё спали в одной кровати, но теперь между нами будто была невидимая стена.

Мы всё ещё завтракали вместе.

Всё ещё навещали Лидию Ивановну.

Всё ещё говорили о мелочах – как прошёл день, что нужно купить, когда покосить траву.

Но о главном – молчали.

Вечером я засыпала, отвернувшись к стене, и чувствовала, как Павел лежит рядом, дышит, но даже не пытается меня обнять.

Мне казалось, что с той июньской ночи что-то в нас умерло вместе с Лизой. Что-то важное. То, что больше нельзя вернуть.

Я не знала, как жить дальше.

Всё вокруг шло своим чередом – солнце по-прежнему вставало и садилось, петухи кукарекали по утрам, в доме пахло свежесваренным чаем, а я двигалась, дышала, говорила.

Но внутри меня ничего не было.

Я ощущала себя пустой, как старый заброшенный дом, где когда-то звучал детский смех, но теперь только эхо разносит по углам глухую тишину.

Ночами я лежала в темноте и слушала, как Павел дышит рядом. Казалось, если я притянусь к нему, если просто прижмусь, он обнимет меня, скажет что-то, что развеет эту пустоту. Но я не двигалась.

Я боялась, что если начну говорить, то скажу что-то не то. Что если заплачу, то он не поймёт. Что если прижмусь, он отстранится, потому что мы уже чужие друг другу.

Я хотела, чтобы кто-то сказал: «Ты имеешь право горевать».

Но никто не говорил.

Беременность потеряна? Значит, надо продолжать жить. Горе – это когда умирают взрослые, а ребёнок, который ещё не родился, – это не горе, а просто… неудача. Так, по крайней мере, казалось окружающим.

– Ты молодая, родишь ещё, – сказала однажды Лидия Ивановна, как будто этим можно было что-то исправить.

Я кивнула.

– Да, конечно.

Но внутри всё сжалось.

Я знала, что мне уже никогда не будет так легко и радостно ждать ребёнка. Если я когда-нибудь снова забеременею, это будет не радость, а страх. Страх, что всё повторится.

Мне хотелось исчезнуть.

Просто взять и уйти куда-нибудь далеко, где никто не будет спрашивать, как я себя чувствую. Где не нужно будет делать вид, что я справилась, где можно будет просто быть слабой, несчастной, такой, какая я была на самом деле.