Евгения Чепенко – Вера в сказке про любовь (страница 44)
Я как уставилась на него с начала краткой исповеди, так и не моргала. Не дышала и не шевелилась. Тут мало вникнуть в суть сказанного, тут еще и проанализировать надо, и разумную ответную реакцию выдать, а в такие мгновения за мимикой перестаешь следить непроизвольно.
— Через тройку месяцев ушла, — добавил равнодушно Свет.
При этом выражение лица у него было потерянное и виноватое. Он словно мне в каком-то жутком грехе каялся. В виски, спину и руки холодом отдало от его признания. Тёмыч ухом не повел, он отца и не услышал — слишком занят в своем обособленном мире, чтоб отвлекаться на внешний. Зато я вся обратилась в слух.
— Отвечать не обязательно. Я ни о чем по сути…
Это мой Том Сойер произнес уже поспешно. Вроде как сказал лишнего и теперь страшится, жалеет, что сказал.
Всего полдня спустя мне шагать над пропастью снова. Дойду или не дойду? Будем пытаться рассуждать дальновидно и благоразумно. Любые комментарии относительно его заявления будут неуместны — раз. Ответить обязательно надо — два. Ответить не что-то отвлеченное, а что-то отвлекающее его от боли — три.
— Младшего человека в сауне греть будем?
— Будем, — расслабился Свет.
Дошла. Снова. Сия расщелина невелика была, но она только первая из целой череды. С темой матери Тёма мне повозиться предстоит немало. В прошлом, к печали своей, я уже сталкивалась с послеродовой депрессией. Одна из тех вещей, которую врагу не пожелаешь. Страдает и сама мать, и малыш, и отец.
Зато теперь причину обрело странное презрение Пересвета к писателям любовного фронта в первое наше знакомство. Какие еще книги может запоем одну за другой читать женщина в состоянии душевного опустошения? Конечно, в преобладающем большинстве случаев — это дамские романы. У каждого свой наркотик, на краткий миг меняющий реальность на волшебный сон. Но даже сновидений должно быть в меру.
На начальном этапе я олицетворяла для Света все то, что разрушило его семью. Странно это. Огрызался он на меня, я считала его выпады глупостью, женоненавистничеством, издевалась и огрызалась в ответ. А в итоге просто человек с глубокой болью в душе, которую я одним своим видом усугубляла. Что ж… Об ушедшем не жалеют. Старые ошибки исправляют, новые предотвращают — другого нам не дано.
Греть младшего в сауне было процессом забавным. Я еще ни разу с ребенком вот так не возилась. Ощущение странное. Я его, ощущение, признаться, не очень поняла, даже охарактеризовать не смогла. Никогда не обращала особого внимания, что у детей все такое маленькое. То есть ты живешь себе и знаешь, как само собой разумеющееся, что все у них мелкое. А тут я рассматривать начала. Ноготки на руках меньше копейки. Вроде ерунда. Но я ж как будто вселенную неизведанную открыла! Как говаривает мамочка, и смех, и грех.
Стою рядом с кроватью, его вытираю, он у меня с волос резинку сорвать пытается, и это завораживает. Сам процесс завораживает.
Я под гнетом новых открытий в парилку к Свету зашла, забралась на лавку и призадумалась. Великая мыслительница. Минут так на пять тягостного молчания призадумалась. Что молчание тягостное я, естественно, не ощущала, зато Свет прочувствовал в полной мере.
— Все, сдаюсь! — выдернул он меня из размышлений.
— А?
— Можно, я тебя поцелую?
— В каком смысле? — не поняла я.
Никто ведь не спрашивает разрешения поцеловать на полном серьезе, тем более Свет, тем более после того, что по ночам было. Наверняка очередная шутка.
— В прямом.
Он встал напротив меня и наклонился так, что своим носом едва моего не коснулся.
Или правда спрашивает?
В глазах ни тени улыбки.
— Можно, — решилась я на серьезный ответ.
Свет удовлетворенно кивнул и чмокнул меня в нос.
— Блин, так и знала!
Даже не удивилась, честное слово. Я начинаю распознавать, когда мне предстоит не предугадать его действий.
Он сел совсем близко, обнял за плечи, прижал к себе и острый свой подбородок на макушку мне поставил. По факту, физически сидеть в парилке вот так — не райское удовольствие. Еще и голова у него тяжелая. Но по душевному состоянию — что-то поразительное. Это уже не просто доверие с его стороны, это эмоциональная самоотдача. Я на мгновение замерла, оценивая, тщательно анализируя происходящее, затем обняла его в ответ. Свет протяжно вздохнул и сменил подбородок на щеку. Теперь к моей маковке прижималось нечто мягкое.
Безграничный океан, тихий, теплый, ласковый, успокаивающий. Ты набираешь воздуха в легкие и с опаской заглядываешь в его глубины, ожидая увидеть там знакомых и незнакомых чудовищ. Но вместо чудовищ плавают радужные очаровательные создания, а тревога сама собой вдруг начинает угасать. И ты выныриваешь, объятая подозрением, будто все это обман, наваждение, попытка завлечь тебя неизведанным хищником. Потом, обдумав произошедшее, ты снова на свой страх и риск ныряешь, готовая стать добровольным обедом. Только чем глубже погружаешься, тем радужнее создания, тем роднее окружающий мир, тем покойнее на сердце. Никто в этом океане не обманывал тебя, кроме тебя самой.
Где-то в глубине души я все еще готова стать обедом, но это лишь уходящая привычка быть одной, не доверять никому и никогда.
Глава 13
— Не бойся, — сказал Свет и отпустил.
Жизнь у меня перед глазами не проносилась, пока я вниз по тросу ехала. Ничего подобного. Я просто решила, что вот сейчас доеду, отстегнусь, дождусь, пока он ко мне спустится, и убью его!
«Не бойся, Вера, это не страшно». Какой там не страшно! Я визжать с перепугу хотела. Останавливала и без того уже подсмеивающаяся надо мной компания организаторов всего этого безобразия.
— Ну как? — спросил меня принимающий мужчина, когда я почувствовала под ногами обманчиво твердую поверхность льда, над которой уже появился небольшой слой воды.
Он минут десять с интересом наблюдал, как меня сюда спускают. Вместо ответа я издала нервный смешок.
— Ну, бывает, — сочувственно проговорил он и отстегнул ремни. — Давайте сына вашего с мужем примем.
У меня вышло еще одно придушенное «ха-ха». Переизбыток адреналина налицо, вернее, на речь.
Я задрала голову, туда, где у края шахты на Света и Тема одевали необходимое для спуска снаряжение. Объективно, высота не такая уж и большая: два, может, три человеческих роста. Если задуматься, не страшно, но не когда ты висишь над этой высотой, удерживаемая хитросплетением ремней и веревок. Никакая цивилизация не лишила меня древнего, как мир, инстинкта самосохранения.
Все еще прохладное в Карелии июньское солнце подтопило лед в центре шахты, туда, куда доставали его яркие лучи, но не в остальных пещерах, скрытых под толщей мраморного потолка. Я отступила в тень и взглянула на колонну рядом с собой. Зеленоватая прозрачная поверхность льда хорошо просвечивала, и можно было без труда рассмотреть, как колонна уходит вниз, исчезая в темных глубинах подземного озера.
Сердце ухнуло в груди от нового приступа страха. Слышать звенящую радостную капель вокруг и осознавать, что до дна такое же расстояние, как до потолка, жутковато.
— Ха-ха-а! — огласил рукотворные пещеры победный вопль Тёма.
Пристегнутый к животу отца, он ехал вниз и счастливо горланил. А спустя всего пару минут на меня взглянули смеющиеся и одновременно виноватые глаза Света.
— Сильно испугалась? — едва сдерживая улыбку, ласково спросил он.
— Сильно, — вдруг захотелось побыть маленькой и слабой.
Убивать при таком нежном отношении, понятное дело, передумала, но и изображать бравого солдата тоже желания не возникало. Более того, ответ «все в порядке» рождал в душе волну протеста и отвращения.
Свет обнял меня свободной рукой, притянул к себе и поцеловал в макушку. Ладошку Тёма он не отпускал ни на секунду.
— Пойдем, осмотришься. В глубине очень красиво.
Я кивнула, а младший попытался ботинком сбить ближайший ледяной сталагмит. За руку Тёмыча удерживали не только во имя его безопасности, но и во имя целостности общечеловеческих природных богатств.
Как любой уголок нашей маленькой голубой планеты, Карелия — место уникальное. Можно вдаваться в длинные захватывающие рассказы об истории этого края, о его курносом населении и культурных особенностях, об удивительном, мелодичном и совершенно чуждом нашему слуху языке. Но я бы вперед всего поговорила о карельской природе.
Все мы помним старые легенды о Бабе Яге, что жила в избе на столбах в окружении частокола и черепов, о топях, где обитают кикиморы и бродят неприкаянные огни, о тяжелом белом тумане, что проводит нас в потусторонний мир. Здесь деревья, сплетаясь корнями и ветвями, держатся друг за друга, не доверяя слою влажной гнили, на которой растут. Скалы и пологие расщелины, заполненные ледяной водой и погибшей растительностью. Запах сырости, тумана и грибов. Мох в этом мире абсолютный властитель. Он повсюду. Нежно-салатовый или совсем белесый, немного бордовый, часто насыщенно-изумрудный, с теплом он одевает Карелию во все оттенки зеленого. Серые сырые камни и такие же серые сырые скалы порой обнажаются, когда деревья, не удержавшись, под весом собственных стволов падают набок. Поверженные богатыри, им предстоит стать слоем гнили, на которой вырастут их потомки. Брусника, черника, голубика. Низкорослые, жесткие, они лежат необъятными коврами среди грибов и мха. Нет-нет да и встретится под ногами царская особа в бедной бледно-розовой короне, госпожа костяника. Здесь ты не знаешь, что старые сказки — вымысел. У Карелии своя реальность.