Евгения Бергер – Тобой расцвеченная жизнь (страница 4)
От стыда и расстройства я почти не чувствую ног — вылетаю за дверь и сую руку в карман джинсов: там, истертый практически до неразборчивого состояния, лежит клочок бумаги с номером телефона Патрика... Я сорвала ее с его объявления по поиску очередной сиделки для матери, и вот уже вторую неделю ношу в кармане, так и не осмелившись набрать шесть заветных цифр. Возможно, теперь пришло время сделать это... Быть официанткой, определенно, не мое.
Само наличие этого клочка бумаги до странности успокаивает меня, и я почти готова забыть неприятную сцену, только что произошедшую со мной, но тут появляется Бабетта с кислой миной на лице.
— Мне пришлось одной отдуваться за тебя! — кидает она с раздражением. — Это, знаешь ли, удовольствие не из приятных... Вот, — она сует мне в руку листок с номером телефона, — этот тип позвонит тебе — оплатишь ему работу химчистки. — И тут же одаривает меня снисходительной улыбкой: — Такова уж жизнь, принцесса, не куксись!
Уж мне-то она может не рассказывать, какой несправедливой может быть жизнь, но я молча проглатываю свою претензию к ней: она ведь нарочно стояла так близко ко мне, могла бы при желании предупредить катастрофу со стаканом — и целенаправленно расправляю в руках почти истершийся клочок белой бумаги.
Пора сделать это!
Пора позвонить Патрику.
Он назначает мне встречу на восемь утра — к девяти ему надо быть на работе — и я весь вечер накануне не нахожу себе места: вдруг он узнает меня, вдруг потребует бумаги о подтверждении моей квалификации, которой у меня, конечно же, нет вдруг, вдруг, вдруг, вдруг...
А еще я целый час поутру выбираю правильный наряд: что обычно носят сиделки, я имею самое смутное представление. Нет, однажды я видела, как из дверей Патрикова дома пулей выскакивает длинноногая девица в туфлях на высокой платформе, а он с порога кричит ей:
— Постойте, Марина, может, попробуете еще раз — уверен, мама станет вести себя лучше!
Но та даже не оглянулась... Если та девушка была сиделкой его матери, то я, определенно, ничего не смыслила в этой жизни.
В итоге я останавливаю свой выбор на любимых джинсах с заниженной талией и на обычной черно-белой футболке с надписью «Все в нашей жизни неспроста». Мне нравится многозначительность этой фразы...
Я никогда не переступала порога дома на Визенштрассе двадцать один, но сам факт того, что в нем проживает Патрик Штайн, делает этот дом для меня особенным, и я с благоговейным трепетом нажимаю на кнопку звонка...
Сердце так оглушительно клокочет в груди, что это сравнимо разве что с несущимся по прерии табуном диких мустангов... «Они» грозят вот-вот затопать меня насмерть!
— Ева... Ева Гартенроут, правильно? — обращается ко мне Патрик, встречая меня на пороге своего дома. Мы впервые стоим с ним лицом к лицу после девяти лет разлуки, и я едва могу дышать, а уж о словах и речи быть не может. Киваю головой.
Патрик меня не узнает!
Патрик не узнал меня...
Не знаю, чего во мне сейчас больше: радости или разочарования, и это при том, что я в принципе не хотела быть узнанной им... или все-таки хотела? Судя по моей реакции, хотела, хотя и боялась себе в этом признаться.
Вижу сеточку морщин у его глаз и их несколько вылинявший, словно выгоревший на солнце некогда ярко-янтарный цвет выдержанного бурбона... Что с тобой приключилось, Патрик Штайн, задаюсь я мучающим меня вопросом? Ты подавал такие большие надежды... Где все это? Где тот веселый парень, что катал меня на пони и угощал мятным мороженым? Где твои длинные волосы и открытый взгляд?
— Когда вы готовы приступить?
— А... что... извините, я задумалась, — смущенно лепечу я, понимая, что снова глубоко погрузилась в собственные мысли. — Когда я могу приступить? — переспрашиваю я.
— Да, именно об этом я и спрашивал, — недовольно кидает мой возможный работодатель.
Я несколько ошеломлена: он даже не поинтересовался, есть ли у меня опыт работы, а я тут такую речь напридумывала, такое готова была наворотить... Зря, получается.
— Да прямо сегодня, если придется... Просто я не думала, что...
Патрик вздыхает, и плечи его опускаются чуточку ниже.
— Прежняя сиделка ушла вчера утром, — признается он мне нехотя, — впрочем, думаю, уже весь город знает о мамином несносном поведении, так что особо скрывать тут нечего... И если вы готовы попробовать, то предупреждаю сразу: берегитесь летающих тарелок, — он невесело мне улыбается, — мама некогда была чемпионкой города по игре в регби и метать тарелки у нее выходит лучше всего. Надеюсь, вы продержитесь хотя бы до вечера, — констатирует он напоследок, а потом машет рукой и молча выходит за дверь.
И это было все собеседование?! Я остаюсь стоять посреди коридора в немом изумлении. Он даже с матерью меня не познакомил... Просто взял и ушел.
В этот момент дверь снова открывается, и Патрик со смущенной полуулыбкой произносит:
— Наверное, стоило познакомить вас с мамой... Извините, я в последнее время сам не свой, столько всего навалилось... Пойдемте.
И он ведет меня в комнату матери, специально оборудованную для нее на первом этаже: та лежит в постели, укрытая бледно-розовым покрывалом с мелкими розочками — сочетание (или несочетание) этих нежных розочек и суровой женщины под ними чрезвычайно забавляет меня. Хотя в целом веселого в ее перекошенном инсультом лице мало... У меня невольно проскальзывает неприятная мысль о скалящемся на меня диком звере... «И заботу об ЭТОМ ты хочешь взвалить на свои юные плечи?», припоминаю я ее давние слова. А теперь Патрику приходится заботится о ней.
— Мама, это твоя новая сиделка, — обращается он к матери, как мне кажется с опаской. — Ее зовут Ева, и она будет присматривать за тобой. Пожалуйста, веди себя хорошо, — добавляет он, склоняясь ниже к ее лицу. Так обычно увещевают маленьких детей...
Та молча зыркает своими живыми, выразительными глазами: похоже, утратив способность к языковой речи, старушка неплохо приспособилась изъясняться иным способом. И я почти слышу, как они, эти говорящие глаза, презрительно сообщают мне о том, что думают о своей очередной девушке на побегушках... Думаю, Патрик тоже научился неплохо их понимать, поскольку не без раздражения произносит:
— Если от нас сбежит еще одна девушка, тебе придется управляться с ложкой и... с туалетом самой. Подумай об этом!
Фрау Штайн зыркает на сына очередным уничижающим взглядом.
— Три раза в неделю приходит эрготерапевт и занимается с мамой примерно по два часа, — обращается Патрик ко мне. — На это время вы можете быть свободны... Я все вам расскажу, если, — и замолкает. «Если не сбежите сегодня же вечером», должно быть, хотел сказать он, но вовремя остановился.
— … Если мы с фрау Штайн найдем общий язык, — дипломатично заканчиваю я вместо него, и Патрик смущенно улыбается. — Впрочем, я уверена, что именно так и будет... Вам не стоит волноваться на этот счет, не так ли, фрау Штайн?
Женщина в постели смотрит на меня более, чем недружелюбно: думаю, моя уверенность в собственных силах вызывает у нее скрытую насмешку, мол, мы еще посмотрим кто кого. Но я отчего-то чувствую в себе силы сломить это ее по-детски нелепое, вздорное сопротивление... Неужели она не понимает, что своими капризами лишь усложняет жизнь собственному ребенку?
— Значит, я могу на вас положиться? — с опаской интересуется Патрик, ретируясь в сторону двери. — Уверены, что справитесь?
— Абсолютно уверена. Идите и ни о чем не волнуйтесь...
— В таком случае увидимся вечером, — поспешно кидает мужчина, а потом выскакивает за дверь. Выскакивает так поспешно, словно находится в одной клетке с опасным хищником... И теперь я остаюсь с этим «хищником» один на один!
И тут же получаю чем-то тяжелым по голове... Вижу мельтешение розовых звездочек перед глазами и прикладываю руку ко лбу — на полу двоится и множится очертание стеклянного стакана. Вот ведь старая ведьма, в сердцах стону я, оборачиваясь к ней с приторной полуулыбкой...
— Мне говорили, вы только тарелками умело управляетесь, — обращаюсь я вздорной старушке, — а, выходит, вы усовершенствовали свою технику. Похвально, ничего не скажешь! — Потом подхожу к планшету, прикрепленному к стене, и читаю расписание своей новой подопечной (одним глазом кошусь на ее левую руку, которой она так умело запустила в меня стаканом): — Итак, — произношу я задумчиво, — у вас по расписание подъем, правильно? Это, значит, мне следует взбить вам подушки, помочь принять сидячее положение, помочь умыться... а у меня теперь, знаете ли, в глазах двоится, боюсь, я не смогу хорошо управиться с таким разнообразием дел... Придется вам попотеть под своим розовым одеяльцем еще с часок, фрау Штайн. Мне теперь прилечь надо и привести себя в норму, так сказать... Зря вы в меня стаканом запустили, не по-человечески это как-то, не по-людски. Что, вы что-то сказали? Ах да, — как бы спохватываюсь я, — вы ведь больше не умеете говорить... В городе считают, что это никак божье наказание за все ваши недобрые дела. Вам никто не сочувствует, ужасно, правда?
В голове, действительно, что-то потренкивает и потому, боюсь, моя тирада выходит более желчной, чем я на то рассчитывала. Я жалею о сказанных словах прежде, чем покидаю комнату своей подопечной, но слово — не воробей: вылетело — не воротишь, и я молча выхожу из комнаты. Вот тебе и сиделка! Решила поизмываться над несчастным человеком...