Евгения Бергер – Тобой расцвеченная жизнь (страница 39)

Сердце буквально ухает о грудную клетку, когда я спокойно произношу:

— Речь сейчас не обо мне, а о тебе, Лукас. Зачем ты себя так ведешь?

— Так — это как? — снова вскидывается он.

Длинная челка так пляшет вокруг его головы... Глаза как будто бы становятся еще чернее.

— Так по-свински, — отвечаю я. — Расстраивая своих мать и… отца.

Его дружки начинают развязно хихикать, на все лады передирая сказанные мною слова. Про свинское поведение, не про отца с матерью. А вот Лукас цепляется именно за второе...

— У меня нет отца, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Да и матери может вскоре не стать... — И тут же растягивает губы в многозначительной ухмылке: — Или ты хочешь ее заменить? Я был бы не против... — И он изображает воздушный поцелуй, от которого его дружки и вовсе заходятся в диком, безудержном оре.

— Ты поступаешь глупо, — только и могу сказать я, внезапно припомнив себя самое точно в таком же возрасте. Эта необоснованная ненависть, это желание мстить всему миру хорошо мне знакомы... Разрушительная сила, если подумать. В первую очередь для себя самого...

А Лукас уже говорит:

— Это ты глупая девчонка. Строишь из себя взрослую дамочку, а сама такая же дура, как и все остальные... — И кричит: — Давай, иди отсюда! И не смей наушничать мамочке. Ее нельзя волновать, — передразнивает он чьи-то слова.

С тяжелым сердцем я удаляюсь дальше по тротуару, и мысли в моей головы скачут, словно оглашенные.

Мне даже не нужен наркоз: я все равно ничего не чувствую, когда доктор высверливает мой кариес и пломбирует зуб. Тяжелые мысли — лучшее обезболивающее... Сразу после этого, воспользовавшись образовавшимся свободным временем, сажусь на велосипед и еду в гости к Колям, своим бабушке с дедушкой.

Ингольф сейчас все равно в мастерской, зато можно поговорить с бабушкой наедине, поделиться своим, девичьим, — мне это ох как необходимо. Вот хотя бы о Лукасе ей рассказать, спросить совета, как быть: пересказать неприятную сцену Ренате или все-таки промолчать о ней? А вот о письмах Килиану я даже ей не рассказываю... Неловко, что ли. Совсем уж по-детски...

— Здравствуй, милая, — бабушка отряхивает присыпанные мукой руки и крепко меня обнимает. — Не на работе сегодня?

— Зуб ходила лечить, разболелся некстати.

— От нервов, верно, — качает головой бабушка. — Все эти треволнения сначала со старухой Штайн, а теперь и с мальчиком Патрика так просто не проходят. Вон какая бледненькая стала, тень самой себя, не иначе. — Она велит мне садиться за стол и выставляет, по обыкновению, все самое вкусное. Жаль никакой едой, пусть даже самой вкусной, проблем, увы, не решить... И я делаю вид, что с аппетитом поедаю пирожок с капустой, а сама подлавливаю удобный момент для серьезного разговора.

— Я сегодня Лукаса в городе встретила, — произношу как бы между прочим, отхлебывая из чашки с чаем. — Он прогуливал школу.

Бабушка отвлекается от замешивания теста и глядит на меня задумчивым взглядом. Я добавляю:

— И друзья у него какие-то мутные. Они мне совсем не понравились.

Теперь бабушка качает головой и говорит:

— Нехорошо все это. Твой отец также начинал, и сама знаешь, чем это закончилось. — И через секунду интересуется: — Как они с Патриком, ладят? Есть между ними хоть что-то общее?

Даже не знаю, что и ответить: они с Патриком как две параллельные галактики, никогда толком не пересекающиеся... Не то, чтобы Патрик не прилагал усилий — Лукас не позволяет ему пробиваться сквозь стену отчуждения, установившуюся между ними. Я его по-своему понимаю, однако поделать ничего не могу.

— Лукас непрост в общении, — отвечаю бабушке, пожимая плечами. — Патрика это огорчает, но он не оставляет надежды на лучшее. Даже не знаю, что из всего этого выйдет...

— А Рената, как она себя чувствует? Помню ее еще сопливой девчонкой, а тут такое... Никак в голове не укладывается.

— Она держится, даже с фрау Штайн помогает, да вы и сами знаете. — Снова отпиваю из чашки. — Скоро операция... думаю, она испугана, просто не подает вида. Ради Лукаса, в первую очередь. — И добавляю: — Надеюсь, все пройдет хорошо... — А мысленно заканчиваю: «... и Лукас не станет полностью нашей проблемой».

Впрочем, бабушка и так все понимает: месит тесто и качает головой — обдумывает мои слова. А потом вдруг переводит разговор на брата:

— Милая, мы тут с Ингольфом вот о чем подумали: почему бы тебе не оставить Линуса с нами на Рождество. — И заметив мое изменившееся лицо, продолжает: — Я обещала ему испечь его любимый пирог с марципаном, Ингольф вызвался свозить на Рождественскую ярмарку в Нюрнберг... После сходим в гости к Штальбергерам, их мальчик учится с Линусом в одном классе. — И с кроткой улыбкой: — К чему ребенку эти долгие переезды — он и так достаточно времени провел в дороге, разъезжая повсюду с твоей матерью... Он хочет остаться. Сам. Не думай, что это мы его подучили. Совсем нет.

И я ей верю, верю, но от этого не менее грустно. Я полагала, что мы поедем на свадьбу Мии все вместе, а тут это...

— Разве вы не хотите поехать в Штутгард? — спрашиваю я. — Все вместе, как одна семья?

— Милая, — бабушка целует меня в макушку. — Мы и так все твоя семья. А длительные дороги нам с Ингольфом нынче и не по возрасту, знаешь ли. Устаем мы сильно. То ноги затекают, то спина... Мы всё лучше дома посидим да за Линусом присмотрим, а вы с Патриком поезжайте — вы молодые, вам можно.

А потом меня и вовсе бросили одну... Сразу после операции, на которую Рената уехала несколькими днями позже, Патрик поглядел на меня виноватыми глазами — я сразу поняла, что меня ждет не самая приятная новость — и сказал:

— Ева, мне тяжко об этом говорить, но тут такое дело... Можно я останусь в Виндсбахе на Рождество?

«И ты, Брут?» мысленно восклицаю я, отчего-то стоически принимая его слова. Наверное, к этому все и шло — подспудно я была готова к чему-то подобному. И даже понимаю, что так даже правильно...

Вспоминаю наш вчерашний визит в больницу, когда Рената, едва отойдя от наркоза, слабо нам улыбалась:

— Врач сказал, что все прошло удовлетворительно, — шептала она слабым голосом. — Возможно, мы еще повоюем.

И доктор Кляйн, важный, как и все люди его профессии, сказал:

— Отдых и домашний уют способны творить чудеса. Уверен, у вас все будет хорошо, фрау Мельсбах. Особенно в Рождество...

— Хочешь остаться с Ренатой и Лукасом? — спрашиваю я.

Патрик утвердительно кивает.

— Ренате нужен уход, да и бросить сына в первое же наше совместное Рождество... Сама понимаешь, это было бы как-то...

— Не по-отцовски? — подсказываю я.

— Вот, ты все понимаешь, — улыбается Патрик.

И тогда я тоже киваю:

— Хорошо, поеду одна. Надо только посмотреть расписание поездов...

— Спасибо, Ева. — Патрик прижимает меня к себе и крепко целует.

Я же думаю о том, что это было бы и наше с ним первое совместное Рождество, вот только он об этом как будто бы совершенно запамятовал.

25 глава

В вечер перед отъездом раздается звонок в дверь, и я с удивлением замираю, увидев на пороге Килиана.

— Привет, — мнется он в нерешительности, кутаясь в куртку от кусачего декабрьского ветра. — Я только хотел сказать, что мог бы подхватить тебя завтра по дороге в Штутгард. Незачем ехать поездом... Что скажешь?

Я продолжаю молчать, не зная, что и ответить — мне боязно, что сейчас появится Патрик, и повторится сцена мордобоя на нашей лужайке. Теперь уже присыпанной первым снегом...

— Я не уверена... — только и успеваю произнести, когда за спиной действительно появляется Патрик, который и говорит:

— Почему бы и нет, в самом деле. Так даже лучше: тебе не придется мыкаться на пересадках, а мне волноваться за тебя. Буду знать, что ты в надежных руках!

Они с Килианом глядят друг на друга, не дружески, но без неприязни — ощущаю себя полностью дезориентированной, когда голос-таки возвращается ко мне:

— Я уже купила билет.

— Его легко сдать. Это не проблема...

Неужели Патрик, действительно, готов отпустить меня с Килианом? Никак не могу в это поверить. А потом понимаю: это своего рода жест благодарности за оказанное доверие в его отношениях с Ренатой. Он хочет показать, что доверяет мне не меньше, чем я ему... И тогда я соглашаюсь ехать с Килианом.

— Тогда завтра в семь, — произносит он на прощание, направляясь к калитке.

И я вдруг с ужасом думаю: «Он ведь не собирается везти меня в Штутгард на мотоцикле?»

… Голубая «Ауди-А3» дожидается меня у дверей, когда я в последний раз целую Патрика в губы и выскальзываю за порог, ежась от пронизывающего холода. Со мной небольшой чемодан и чехол с вечерним платьем — я сшила его специально для свадьбы Мии. Килиан помогает уложить и то, и другое в багажник, услужливо распахивая передо мной дверцу автомобиля.

Надеюсь, Патрик этого не видит. Мне неловко принимать знаки внимания от чужого мужчины... Пусть даже он Килиан Нортхофф. Хотя от него, если уж быть совсем откровенной, принимать их еще более неловко.

Мы выезжаем из Виндсбаха в молчании, неуютном, вязнущем на зубах — провести три часа пути в подобной атмосфере я определенно не готова, и потому с трудом, но разжимаю зубы.

— Я боялась, что ты приедешь на своем байке, — произношу первое, что приходит мне в голову, и вижу, как губы парня расплываются в широкой улыбке.

— Привезти в Штутгард ледышку в мои планы не входило, — посмеивается он. — Именно поэтому я одолжил автомобиль сестры... Она была не очень этому рада, однако я сумел ее уболтать.