Евгения Бергер – Тобой расцвеченная жизнь (страница 13)

— Хочу занять эту комнату. Можно?

И едва улавливаю в его голосе секундную заминку, когда он отвечает:

— Конечно, если ты хочешь.

— Хочу.

Сердце почти оглушает меня самое: оно еще никогда не клокотало с такой бешеной силой... Я прижимаю руку к груди и пытаюсь улыбнуться. Получается плохо...

7 глава

Вещей у меня немного, и переезд не занимает много времени: один полный багажник — и я в новом доме. Правда, следовало еще уладить юридические вопросы со старой квартирой, платить за которую мне предстояло еще целый месяц, то есть в принципе никакой спешки с переездом у меня не было, но...

Но мне не терпелось заселиться в старую новую квартиру!

Возможно, я просто жаждала инсценировать свое былое прошлое... примерить его на себе, как старое, но очень удобное платье — почувствовать себя собственной матерью, нашептывающей на ухо свое: «Не кисни, принцесса, тебе понравится наш новый дом!» А нравился ли он ей самой когда-нибудь?

Быть может — эта мысль никогда прежде не приходила мне в голову — она заранее выбрала Патрика моим будущим «папочкой» и только потому притащила упирающуюся меня в его квартирку на Визенштрассе? Неужели ее бегство было спланировано заранее? Неужели, когда мы лежали вечерами в нашей постели и болтали о том о сем, строя далеко идущие планы на будущее, она уже знала, что бросит меня и никакого совместного будущего у нас не было и быть не может в принципе? От этой мысли мне делается по–настоящему дурно, и я даже присаживаюсь на край кровати, точно так же, как в тот день, когда белый клочок бумаги из записной книжки перевернул всю мою жизнь...

Не могла же она и в самом деле быть настолько расчетливой... Не могла, ведь правда? Я всегда полагала, что той ночью, в которую она ушла от меня, мама действовала под влиянием порыва, некоего внутреннего импульса, внезапного побуждения — такое поведение было ей свойственно! — но думать о том, что она целенаправленно спланировала бегство от меня... Это было по-настоящему больно.

И тут же одергиваю себя: о чем ты вообще думаешь? Она–то, верно, считает, что мне еще и благодарной ей следует быть: ведь не бросила же она меня в грязном туалете на вокзале или в зачуханном отеле в незнакомом мне месте... Нет, она выбрала для меня Патрика.

На этой мысли я поднимаюсь и ставлю на книжную полку два своих любимых романа: «Джейн Эйр» и «Тэсс из рода Д'Эрбервиллей».

В субботу, как и было оговорено ранее, Килиан подхватывает меня у дома около десяти.

— Ты переехала? — только и спрашивает он, подавая мне мотоциклетный шлем.

— Отсюда до работы ближе, да и платить придется меньше, — отвечаю я парню, хотя об арендной плате между нами с Патриком не было сказано ни слова. Мне, если честно, было все равно: я просто хотела жить в этой квартире, даже если она обойдется мне в целое состояние... которого у меня, конечно же, нет.

Тот понимающе хмыкает и дает по газам, оглашая нашу тихую улицу ревом своего черно–белого «монстра». Я покрепче вцепляюсь в него руками, и мы несемся по дороге в сторону Шпальта — Килиан обещал мне самое «клубнично-расклубничное» утро из всех.

И слово свое намерен сдержать...

Мы съезжаем с дороги, немного не доезжая до озера Бромбахзее, и паркуемся у небольшого деревянного домика за огороженным сеткой клубничным полем — здесь уже стоит несколько машин и люди с разномастной тарой снуют между клубничными грядками, словно суетливые муравьи.

У меня текут слюнки от предвкушения...

— Привет, Каро, мы уже здесь! — обращается мой спутник к молоденькой девушке, сидящей в домике с телефоном в руках. — Ты не против, если мы немного похулиганим в твоих владениях, о повелительница клубничного поля?

Девушка корчит уморительную мордашку, а потом протягивает мне руку:

— Привет. Меня зовут Карина и я сестра этого клоуна.

— Ева, — просто отзываюсь я, мучительно соображая, а не ожидали ли от меня чего-то вроде «Ева, девушка твоего брата». Не могли ожидать... или могли... Но я ведь не девушка Килиана, не так ли? Или это только мое чисто субъективное мнение...

— Очень приятно, Ева, — улыбается Карина, и я замечаю на ее щеке такую же ямочку, как у брата. Только такие у нее с обеих сторон. — Можете идти вон туда, — указывает она рукой куда–то вправо, — там сейчас самая спелая ягода. И вот, возьмите для вида, — она протягивает нам картонную тару для клубники. — Смотрите животы не надорвите!

Я смущенно жмусь рядом с Килианом, который посылает сестре воздушный поцелуй, а потом мы идем в указанном нам направлении.

Ягоды клубники, умытые утренней росой и подсвеченные ярким июньским солнцем, выглядят такими маняще-привлекательными, что, кажется, я никогда не смогу ими насытиться... Яркий клубничный вкус растворяется на языке, обволакивая гортань сладким, незабываемым послевкусием... Это вкуснее всего, еденного мною доныне.

В какой–то момент ловлю на себе взгляд Килиана, который так и замирает с надкусанной клубничиной в руках.

— В чем дело? — в смущении замираю я.

Он улыбается.

— У тебя клубника на губах. — И делает шаг в мою сторону... Я поспешно отираю губы и отворачиваюсь.

Думаю, это был первый раз, когда он хотел меня поцеловать...

Был и второй... По крайней мере, второй, из всех замеченных мною за день: мы как раз лежали на берегу, подставив наши бледные, еще не заласканные летним солнцем тела жарким, ляющимся с неба лучам, когда Килиан поворачивается в мою сторону и, подставив руку под голову, пристально глядит в мое лицо. Не заметить кроткую ласку этого взгляда практически невозможно, и я с наигранной невозмутимостью произношу:

— Думаю, пора ехать домой. Я проголодалась.

Не знаю, мысли о каком голоде мелькают в Килиановой голове, только взгляд его перемещается на мои губы... снова... и замирает там на мучительное для меня мгновение. Полагаю, сделай я самое минимальное движение, даже просто всколыхнись от порыва ветра волосы на моей голове — он бы потянулся и поцеловал меня. Но ветра в тот день не было, а я сама так и застыла соляным столбом, подобно Лотовой жене, покидающей милые ее сердцу Содом и Гоморру.

Килиан отвел глаза в сторону...

— Ужинать будем у нас дома — мама просила непременно привезти тебя.

Мне хотелось закончить этот одновременно приятный, но и мучительный для меня день как можно скорее, но вместо этого домой я попала лишь в три часа ночи... Семейный ужин и последующие посиделки у костра затянулись дольше, чем я рассчитывала.

Захлопывая дверь новой квартиры, я, как мне кажется, заметила слабый отблеск света в окне на втором этаже...

Неужели Патрик еще не спал?

Я уснула, едва моя голова коснулась подушки.

А проснулась под звук едва слышного жужжания токарного станка, долетавщего в мое распахнутое окно с улицы.

Патрик у себя в мастерской?

Скорее всего.

Из моего окна его мастерскую не рассмотреть, и я несколько минут любуюсь то ли на озорных воробьев, то ли на подобных им зеленушек, скачуших по веткам яблони под моим окном — мне так хорошо, как не было уже долгое время. Я впервые ощущаю себя на своем месте... И, напевая под нос веселую песенку, спускаюсь на кухню, хватаю из корзинки с фруктами яблоко поспелее и спешу на улицу. Яблочный сок при укусе так и брызжет во все стороны...

— Доброе утро, Патрик!

— Далеко не утро, — угрюмо отзывается тот, даже не повернув голову в мою сторону. — Ты хоть на часы смотрела?

Не смотрела и что с того... Рука с надкусанным яблоком падаем вдоль тела.

— Я вчера поздно легла, — краски нового дня как-то враз замыливаются, превращаясь в серое месиво.

— Я это заметил.

— Ты сердишься на меня?

— С чего бы это? — все также не оборачиваясь, отзывается мужчина. — Килиан неплохой парень, уверен, в такого легко влюбиться...

Боже мой, я не верю своим ушам: Патрик Штайн ревнует меня к Килиану? Может ли это быть правдой... Я кладу яблоко на деревянный столик и подхожу к нему почти вплотную. Не к нему самому, к его слегка согбенной спине — я даже не знаю, чем он занят, только вижу, как двигаются мышцы на спине и руках — и с ошеломившей меня самое смелостью приникаю к этой широкой спине, смыкая руки на Патриковой груди. Он замирает под моими руками... и тогда я кладу голову на его плечо и просто вдыхаю стойкий аромат свежего дерева, которым пропитана его рабочая футболка. Если закрыть глаза, можно представить себя стоящей посреди соснового леса... ранним утром... босиком... под неугомонное птичье пение...

— Я не влюблена в Килиана, — произношу совсем тихо, абсолютно уверенная, что Патрик отчетливо слышит каждое мое слово. Я чувствую даже, как мои слова бьются о его грудную клетку, подобно птахам, запертым в тесном застенке... — И сомневаюсь, что вообще могла бы увлечься им в данных обстоятельствах. Разве что в другой жизни... но это все так умозрительно, ты не находишь?

В мужской груди под моими руками вибрирует нечто ответное, поднимающееся из самой глубины, но голос оно так и не обретает — затихает тихим урчанием в голосовых связках.

Я размыкаю пальцы...

Патрик оборачивается и смотрит на меня потемневшим, почти медвежьим взглядом:

— Я ведь просил тебя так больше не делать, — хрипит он еле слышно, словно надорвал голосовые связки этими своими захлебнувшимися в них невысказанными словами.

— А мне захотелось, — дерзко смотрю я ему в глаза. — Хочешь яблоко? — потом откусываю большой кусок и протягиваю надкусанный плод Патрику. Он дышит натужно и глубоко, но подходит покорно, словно присмиревший дикий зверь, а потом смотрит на меня и кусает яблоко в том самом месте, где только что находились мои собственные губы...