Евгения Батурина – 13 минут радости (страница 4)
– Тоже сама, – призналась бабушка. – Люблю красивые цветы.
Я сердито съела три ложки гречки с молоком и сахаром – не складывалась как-то сказка – и сделала новый заход:
– А платья Манечке и Данечке ты шила?
– Бывало, что шила. – Я встрепенулась, но, как выяснилось, рано. – Когда они маленькие были, купить негде было. Война. Вот и шила. И себе шила, и маме – ну, мачехе. Крестной феи у меня, признаюсь, не было…
– Ну ладно, – сдалась я. – Феи ладно. А принц-то был?
Тогда бабушка пошла в комнату, принесла оттуда тяжёлую, пахнущую почему-то овсяным печеньем плюшевую книжку. Полистала её, бережно поставила на стол, раскрытой в середине, и сказала:
– Вот мой принц. Ванечка Орлов.
Оказалось, это не книжка, а фотоальбом со старыми фотографиями. Принц Ванечка на маленьком сером квадратике был в пилотке и военной форме. Молодой и очень красивый, я даже тогда это поняла. Как киноактёр.
– Ой, – прошептала я и отодвинула тарелку с гречкой, чтобы не залить принца молоком. – Какой… А где он?
– Погиб. – Бабушка прижала фотографию пальцем. – Он был лётчиком, карточку эту прислал мне с войны. Там на обратной стороне… А вообще-то сама прочитаешь потом, когда научишься читать любой почерк. Ванечка писал, как курица лапой, даром что Орлов.
Я увидела рядом с Ванечкой другую фотографию – глазастой девушки с двумя косами и в белом платье. И хотя бабушка всю мою жизнь носила аккуратную короткую стрижку с завитками, я сразу узнала её на снимке. Она тоже была похожа на киноактрису. Как и, вероятно, всё их поколение.
– Это я перед поступлением в институт. – Бабушка проследила за моим взглядом. – Платье, кстати, сама шила. А фотографию Ванечке на фронт посылала. Потом она мне и вернулась.
Я больше не задала в тот вечер ни одного вопроса. Поняла, что не надо.
А впоследствии мы ещё много раз просматривали с бабушкой тот плюшевый альбом вдоль и поперёк. Я выучила всех её родственников, даже дальних, и друзей по именам. Знала, кто погиб или умер, а кто живой и даже не сильно изменился. Прочитала все фиолетовые надписи на обратной стороне карточек («Дорогой Тамари от Ивана. Лучше вспомни и погляди, чем погляди и вспомни. Июнь 41 г.»). Выяснила, что бабушка так и не поступила в институт, потому что началась война, и потом плакала от счастья, когда в институт поступил Санечка – мой папа. Узнала, что папа в юности был блондин, как и я. И что бабушкина мачеха по имени, опа, Ефросинья Тихоновна, папу застала и баловала больше других внуков. Тогда я уже была в курсе, что в основном у Ефросиньи Первой характер был не сахар, и никак не могла с этим смириться. Тыкала в мачехино фото:
– Она же тебя не любила! И ругала! И пирога всегда отрезала самый маленький кусочек, мне Манечка рассказывала…
– Ты поменьше осуждай незнакомых людей, – посоветовала бабушка. – И знакомых тоже.
– Ну есть же
– Не осуждать не значит всех считать хорошими, – объяснила бабушка. – Это значит щадить любого человека. Лучше пощадить злого, чем ранить доброго, поняла? Скажешь тоже, пирог. Конечно, маленьким кусок побольше, большим поменьше, как иначе-то.
Я молчала и сопела – не соглашалась. Но постепенно и правда училась у бабушки не осуждать, не обижаться, щадить. А ещё – поливать, не заливая, розы и сеять морковку, заправлять постель так, чтобы было ровно и без морщинок, определять, сварилась ли картошка и не слишком ли горячая вода в тазу. Читать, писать, считать, разбираться в монетах и купюрах, кататься на велосипеде и коньках меня тоже научила бабушка. А я её – выдувать пузыри из жвачки «Дональд» (неслыханная роскошь – привёз из командировки Данечкин муж).
После громкого во всех смыслах развода родителей было бы логично – по логике советских семейных традиций, – если бы папиной мамы в моей жизни стало меньше. Но её стало только больше. Она, кажется, проводила со мной всё своё время. И на Первом, и на Пузе: приезжала, готовила, убирала, уезжала, иногда ночевала в моей комнате на раскладушке. Делала фирменные бутерброды, очень вообще-то простые – ломтик батона, холодное масло, сахар, нарезать длинными полосками, «брусочками». Подарила свой проигрыватель «Юность», когда я полюбила слушать пластинки. Шила мне новогодние наряды и ходила на «ёлки». И настаивала: «Мои полдома должны отойти Франечке, пообещай мне, Сань!» Франечка – это у неё была я.
Мама однажды сказала: «Тамара Петровна отмаливает грехи своего сынули». Папа предположил, что бабушка святая (как раз после маминых слов про грехи). Бабушка пожала плечами на оба заявления: «Я, знаете ли, нерелигиозна». И продолжала совершенно по-христиански никого не осуждать.
Родители много работали и много говорили о том, как они много работают. Папа – оправдываясь. Мама – с гордостью и удовольствием.
Бабушка официально считалась пенсионеркой, но тоже работала, да ещё как! Сначала она устроилась в кинотеатр билетёром, и я стала смотреть фильмы регулярно и бесплатно. Потом ей предложили другую вакансию мечты: оператор аттракционов в Центральном парке – том, в который упирался Первый Парковый переулок. Мне было 9 или 10, на большинство интересных аттракционов пускали с 12, но разве могло это остановить оператора и её внучку? Бабушка, впрочем, заботилась о моей безопасности. За неё отвечал лично инженер дядя Толя – он решал, можно кататься на определённом аттракционе или нет. Дядя Толя считался среди паркового начальства человеком вредным: позакрывал множество каруселей, которые не прошли его серьёзную инженерную проверку. Бабушка же говорила, что он как раз самый полезный сотрудник и пусть лучше закроет очередной ветхий «Сюрприз», чем оттуда пачками посыплются дети.
Больше всего я мечтала о взрослых цепочных каруселях – «цепочках». Детские уже давно опробовала, и они мне наскучили. Остальные взрослые либо любила спокойной любовью (как «Ромашку» и «Летающие качели»), либо игнорировала («Автодром»). Взрослые «цепочки» по дяди-Толиной воле были долго закрыты, но недавно их вроде бы починили, и надо было провести контрольный тест.
Провёл его лично товарищ инженер на наших с бабушкой глазах. Дело было после школы в понедельник – у аттракционов выходной, но не у нас. Дядя Толя пролетел над моей головой несколько кругов на «цепочках», бабушка нажала кнопку, карусели остановились, инженер отстегнулся, ловко спрыгнул и крикнул: «Нормально!» А потом предложил мне:
– Ну что, будешь первым настоящим пассажиром?
И вот я мчусь где-то в вышине, ускоряюсь, «цепочки» постепенно раскрываются волшебным цветком, а я становлюсь одним из лепестков, которые умеют исполнять желания. Так я себя чувствую – и чувствую незнакомую ещё, но очень острую радость. Радость человека, которому доступно то, что недоступно другим. Подо мной родной парк, и родной город, и бабушка с дядей Толей стоят с задранными головами. Подо мной все проблемы разной степени сложности: единственная тройка в дневнике (и мамина истерика по этому поводу), не отстирывающееся пятно на жёлтых штанах-бананах (и мамина истерика по этому поводу), потерянный ключ от Пуза – уже второй (мама ещё не знает, придётся рассказывать). Где-то далеко сидят по домам одноклассники, с которыми у меня плохо получается дружить, и они не могут кататься на взрослых «цепочках» в понедельник, а я могу. Эти мысли проносятся в голове весёлым вихрем. Я ничего не формулирую, не обдумываю, не делаю выводов. Лечу, радуюсь, вижу бабушку.
Ну и дядю Толю.
Когда в январе 91-го года мне сказали, что бабушка «не проснулась после операции», я сначала не поверила. Хотела поспорить: как это, вы что, она же всегда просыпается очень рано.
На кладбище меня не взяли. Решили, зачем травмировать. Оставили на Первом помогать соседке по переулку Инге Генриховне готовить поминки. Инга Генриховна часто к нам заходила и знала про мои/бабушкины бутерброды с маслом и сахаром. Видимо, чтобы подбодрить меня, приготовила два таких – «как у Томочки». Намазала маслом, посыпала сахаром, порезала. Но не «брусочками», а помельче, квадратами. Чтобы удобнее брать.
И вот тогда я поняла, что у меня и правда больше нет бабушки.
Радость третья
Шарфик в полоску
Вроманах героинь часто зовут как-то затейливо и странно. Но одно дело в романах, другое – в жизни быть Ефросиньей, каждый день. Это имя, кстати, по-своему уникально: оно не стало популярным даже в XXI веке, когда детские площадки внезапно заполонили Марфы, Ульяны, Захары, Тимофеи и прочие древности. Ноль Ефросиний на песочницу при всем богатстве!
В 1980-х и 1990-х же и вовсе не было традиции называть детей в честь угнетённого крестьянства. Ефросиньей могла быть прабабушка, монахиня, героиня чёрно-белого фильма или учебника истории, но никак не современная девочка. Фросей – тем более. «Нарядилась, как Фроська» – это, знаете ли, явно не комплимент врождённому чувству стиля.
В моём 1-м «Б» классе было по три Лены и Наташи, по две Светы, Юли, Оли и Иры. Среди мальчиков превалировали Саши (аж четыре штуки), Серёжи-Димы-Лёши (каждого по паре) и почему-то Ромы (трое). Конкуренцию мне мог составить разве что Артур Шарафутдинов, но, странное совпадение, в двух параллельных классах тоже оказались Артуры – в отличие, естественно, от Ефросиний.