Евгения Александрова – Дарханы. Академия Четырех богов (страница 78)
И кто теперь будет меня судить?
И где Бьёрн?..
Как в бреду, я дошла до площади, на которой когда-то происходил отбор в команды, а теперь она казалась священным кругом для жертвоприношения. Ноги ступали невесомо по пыльной земле, как будто я была не собой, лишь тенью в древнем ритуале.
Толпа уже собиралась, я сощурилась и огляделась исподлобья. Да ну, надо же! Значит, смерть Энарийского короля — для вас ничего не значит. Император тогда так холодно сказал: «Он погиб».
А вот смерть Кьестена де Торна — вот это событие! Монастырь гудит, как улей, и каждая тень сегодня вдруг чувствует себя судьей. “Дарханы проголосуют”, — сказал в ночи бородатый. Неужели все, даже ученики?
Тавиан сказал бы, что я как всегда: знаю, как привлечь внимание к своей персоне и получить главную роль вечера благодаря своим шуткам и огненному нраву. О да. Только сцена — не сцена, а помост, почти эшафот. И публика — молчит.
Такую роль, как сегодня, я не выбирала, и теперь каждый, кто сидел на высоких холмах, что окружали площадку с ровной, вытоптанной землей, смотрел вниз — на меня, чьё имя уже занесли в список виновных.
Кружилась голова, то ли от голода, то ли от свежего воздуха после удушающей пещеры, то ли от страха, то ли от осознания, что всё это — не сон. И я всё ещё не знала, что будет дальше. Кто вынесет приговор? Император? Настоятель монастыря?
Интересно, какой он — этот настоятель: мудрый и жестокий старец, каким был Кьестен? Всё ещё не верилось, что старика больше нет. Что он не сощурится гневно, не процедит что-то о том, как я снова бездарно трачу время и не вкладываюсь в занятия. Что не усмехнется краем губ, когда я посмею задать вопрос или буду противоречить.
В памяти вспыхнули его мёртвые глаза и безжизненное тело. А потом и мой собственный шёпот после унизительного занятия: “Что б ты сдох… ненавижу!”
Меня передёрнуло от мысли, что это я своими мыслями и пожеланиями навлекла на учителя гибель, и я резко встряхнулась, прогоняя морок. Я не виновна в его смерти, что бы я ни чувствовала тогда! Я не бог, чтобы решать, кому жить, а кому умирать.
Наставники монастыря поднимались на холм и вставали напротив меня, храня почтительное молчание. Я горько хмыкнула. Спасибо и на этом! Хоть когда-то ваш хваленый самоконтроль и умение управлять своим телом и эмоциями идут на пользу — вам хотя бы хватает духу молчать и не высказывать своего отношения ко мне и всему этому ложному делу.
Я не могла разглядеть их лиц — солнце слепило, заливая меня светом, как будто я стояла под линзой, как под увеличительным стеклом. Они в тени — я на свету. И именно свет будто делал меня уязвимой, подчёркивал каждую частицу пыли на одежде, каждую ссадину на лбу, трещинку в голосе, которым мне предстояло говорить и оправдываться за то, что я не совершала. И ведь с первого дня в Сеттеръянге на меня смотрели, на меня показывали пальцем.
Кажется, где-то там замер и Бьёрн, но я боялась искать его глазами и смотреть на него, чтобы не подать виду, чтобы не выдать свои чувства, которые всё ещё так плохо держу при себе.
Тот дархан, что привёл меня из темницы, воткнул меч в землю — как будто знак начала. Гул толпы был тихим, тянущимся, шорохом волн. И когда заговорил Матисьяху, один из наставников среднего потока, его голос прозвучал сухо: “Сегодня мы доверимся воле Четырёх богов…”. Я не сразу поняла, что он говорит обо мне, моё имя плавно легло в воздух где-то между словами: "проверим", "строго", "справедливо".
— Так в чём меня обвиняют? — проговорила я сипло, но в этой тишине голос прозвучал так, что его было слышно, наверное, и самому императору.
А вот и он… На центральный холм в окружении стражи поднялся Сиркх, и весь монастырь благоговейно замер, как перед божеством, что посетило землю, спустившись с космических просторов. Солнце сияло прямо за его фигурой, и он предстал передо мной силуэтом, окутанным дрожащей дымкой.
И колени мои задрожали тоже, а ноги ослабли, и я с трудом удержалась от того, чтобы опуститься на колени.
— Убийство, которое случилось вчера, не несчастный случай, — заговорил величайший правитель современности, император самого Иввара. Его голос был глубокий, низкий, гортанный — и мой показался на его фоне слабым блеянием. — Наш почтенный слуга, проводник Четырёх богов, Кьестен де Торн погиб от рук тех, кто затаил в сердце тьму. Путь к Великому Духу труден и полон испытаний — и многие оступаются и падают к подножию великой лестницы. И в этом падении забирают с собой тех, кто недостаточно окреп, чтобы противостоять искушению… сдаться.
Солнце зашло за голову императора, и я наконец смогла различить черты его лица. Да него мне было шагов двадцать, но даже отсюда я видела и светло-небесную радужку, и тёмные брови над проницательным взглядом, и слабо изогнутую дугу губ. И даже вертикальную морщину на переносице, будто всё это казалось ему не столько трагичным, сколько досадным. Или даже… разочаровывающим.
Столько лет растить сильнейших магов, делать из них наставников — чтобы лишаться в самый неподходящий момент, когда нужно больше дарханов и больше обученных одаренных. Верно?
— Я не виновна в смерти Кьестена де Торна, — на удивление самой себе я проговорила громко и достаточно звонко. — Но есть те, кто хочет переложить на меня вину за это…
Осуждающие взгляды дарханов и учеников давили и теснили дальше к краю площадки. С обрыва посыпались по ветру мелкие камешки и сухая пыль. Казалось, ещё немного — и обвинительный приговор, сорвавшись с уст императора, столкнёт меня с края в пропасть. Чтобы я закончила свой путь так же, как мой наставник, на которого я якобы подняла руку в гневе и ярости, не сумев удержать дар.
Одна неловкая фраза, одно слово Сиркха — и я полечу вниз. Ни перил, ни защиты. Только ветер, обдувающий лицо, как напоминание: ещё шаг — и я вне благословения Четырёх богов.
Спина вспотела под тканью, а пальцы в кулаках дрожали, несмотря на то, что были сжаты до онемения. Ветер снова перекрутил волосы, и теперь тёмно-каштановые кудри колыхались на ветру, щекоча мою щеку и лоб, но я молча смотрела на императора и его приближенных.
— Наставник-дорре и один из сильнейших представителей ордена дарханов, проводников Четырёх богов, Кьестен де Торн, погиб от магического удара, и ударивший обладал магией стихий, — прозвучал обвинительный голос Матисьяху. — Его ученица Кейсара ди Мори, которая находилась в конфликтных отношениях, была последней, кто был замечен рядом — и в момент эмоциональной ссоры. Всё свидетельствует о том, что именно она виновна в гибели сентара де Торна — и должна понести наказание.
Толпа замерла, когда на площадку неспешно, оттирая со лба выступившую влагу, вышел невысокий плотный мужчина лет пятидесяти, и по шёпоту стало ясно, что он и есть настоятель Сеттеръянга. Наконец-то и я его увидела вблизи.
Эльханан де Маггид. Значит, вот он какой. На нём не было никаких знаков власти — лишь простая туника монастыря, белая, без украшений, и узкий пояс из грубой ткани. Без лишнего шума, без объявления — просто вышел, как выходит учитель на урок, где все уже не дети, но всё ещё ждут, что он расставит слова по местам.
Я замерла, изучая того, кем пугали младших учеников. Волосы его — русые, смешанные с пеплом, зачёсаны назад. Высокий лоб, на удивление светлое, открытое лицо, мягкие складки в уголках глаз и та самая полуулыбка, которую можно принять и за приветствие, и за предупреждение. Он не был внушительным, как Сиркх, не излучал угрозу, как бородатый заговорщик, и в нём не было туманных теней, как у Иллиана, но что-то сильное и магическое ощущалось в этой простой на вид фигуре.
Сам же Сиркх повернулся к нему — не царственно, не высокомерно, а почти… почтительно. Почти.
— Эльханан, — коротко сказал он.
Настоятель склонил голову — тоже не слишком низко. Между ними было напряжение, но не враждебность — как у двух мужчин, давно знающих, где находятся границы друг друга, и почему никто их не нарушает.
— Ваше величество, — произнёс он негромко в ответ, но так, что каждый на холме услышал. — Сегодня голос Четырёх богов говорит не за нас, а через нас. Боги не оставляют нас, но и не вмешиваются напрямую. Их воля — как зеркало: мы смотрим в него, и только вместе можем увидеть, что в нём отражается.
Настоятель Сеттеръянга сделал шаг вперёд. Его глаза встретились с моими — и мне показалось, будто он уже знает всю мою историю.
— Я не виновна, — повторила снова, уже не так уверенно. Не потому что испугалась, а потому что слов становилось всё меньше.
Воздух стал гуще, плотнее, как перед грозой. И на миг перед глазами вспыхнули родные Корсакийские острова.
Влажный, пряный ветер, хватающий за распущенные волосы, шевелящий тяжёлые листья эвкалиптов, напоённые солнцем и солью. Родной ветер, южный, полный жизни и силы…
А здесь — даже ветер был чужим. Он бил в лицо сухо, строго, будто учитель с розгой, готовый отмерить наказание.
— Мы готовы тебя выслушать, — мягко сказал Эльханан.
— Не я убила сентара де Торна! Но я… была рядом, и не спасла, потому что…
Какое-то чужое вмешательство сдавило горло. Я дёрнулась, ища среди собравшихся того бородатого мужчину, который сегодня казался мне тёмным исчадием, порождением моего страха. Тот, кто убил Кьестена — он должен быть сейчас среди нас и пообещать мне смерть, если я не замолчу.