Евгения Александрова – Дарханы. Академия Четырех богов (страница 10)

Разговор принял опасный поворот, и я настороженно оглянулась. Среди матросов я увидела много ивварцев и слышала дежурные восхваления силы и могущества их правителя. Одно дело на наших Корсакийских островах сетовать на жестокое и немилосердное к обычным людям правление Сиркха, к тому же вера в Четырёх богов у нас соседствовала с другими традициями, с поклонением Великим Духам, Ао и Теа, с другой — делать это там, где нас могут услышать ивварцы, гордящиеся своим выходцем, покорившем за эти двадцать лет целых полмира.

— Не думайте о самом плохом, — начала я.

— Ты не понимаешь, — всхлипнула в ответ женщина.

Она резко прижала стиснутые в кулаки пальцы к сухим губам, её веки покраснели и она беззвучно зарыдала, сотрясаясь всем телом. Я смотрела на неё и думала о том, что мои родители едва ли хоть раз заплакали, отправляя меня в Сеттеръянг.

Может быть, считали, что без должного контроля своего огненного дара я и так в опасности — даже дома, ещё не на службе. Может быть, есть какие-то договорённости, что после обучения мне позволят вернуться домой?

Одна из моих подружек с легкой долей зависти шутила, что я любимица судьбы и всегда получаю всё, что захочу. Однако дело было не в этом.

Скорее — я старалась принимать всё, что получаю.

А это, как говорила Нидейла, важная разница. Я вспомнила голубоглазую ведунью с не по возрасту молодым и мудрым взглядом, с многочисленными татуировками и украшениями в волосах, мерно звеневшими на ветру. Со спокойствием, которое всегда окутывало её и тех, кто с ней рядом, и вздохнула, понимая, что не смогу провести обучение с ней, как мечтала.

Что ж, наступала пора принять то, куда я направляюсь, и то, через что надо пройти. Да, хоть я и намерена найти способ пройти обучение и покинуть монастырь, не жертвуя собой и своим здоровьем во имя сомнительных целей, но несколько дней, что я провела наедине с собой, помогли немного успокоить дух.

И если меня научат усмирять этот внутренний огонь… я смогу не только вернуться на родину, но и снова встретиться с Ароном и не быть больше для него и других опасной. От этой мысли внутри всё дрогнуло, и я поджала губы. Так и не забыла Арона. Снова он в моих мыслях!

Корабль сильно качнуло, всё внутри скрутило в клубок, и я вцепилась в край койки.

— Знаете. Не переживайте раньше времени за сына, — часто дыша, проговорила я, когда рыдания собеседницы стихли и она пришла в чувство. Женщина поднялась с места, и я произнесла ей вслед: — Может, всё обернётся лучшим образом, а так вы только вселите в сына свой страх. Моя… знакомая всегда говорила, что излишняя тревожность за других — безмолвный посыл к их гибели: ведь только тогда наконец не станет повода для переживаний. Верьте в него, и ему не придётся страдать.

С легкой гордостью я впервые подумала о том, что мои родители, брат и даже Нидейла не будут рыдать по мне горючими слезами и оплакивать раньше времени. Они верят в меня и моё упрямство. И пожалуй, так куда легче идти вперёд.

— Да если бы я могла не тревожиться, — хмыкнула кирия, утерев слезы и приглядевшись ко мне ещё раз. — Твой магический дар, должно быть, очень силен.

— К сожалению, — мрачно отозвалась я, благодаря Духов за то, что на корабле опасность прикоснуться к огню гораздо меньше.

Разве что Бьёрн — мой личный источник смертельного риска.

Глава 7. В которой это спокойствие я снова теряю

Наконец одним прекрасным утром качка полностью стихла.

Впервые за всё путешествие чувствуя себя прекрасно, я вышла на палубу, наскоро причесавшись, собрав волосы и надев шляпу, и посетовала про себя, что на корабле нет возможности надеть свежее выглаженное белье или хотя бы отдать в стирку сменное платье.

Слава богам, что я успела прихватить хоть что-то и не пахну так дурно, как могла бы. У одного из юнг мне удалось выпросить таз для умываний, пару вкусных кусков пирога от кока и даже время привести себя в порядок, когда один парнишка согласился сторожить и не пускать никого в офицерскую отхожую комнату.

Этому черноглазому пареньку было лет пятнадцать. Моей улыбки и пары ласковых слов хватило, чтобы он охотно пошёл навстречу, а потом преследовал по всему кораблю, настойчиво повторяя “кирия” и надеясь на мою особую благосклонность. Даже во время работы с парусами постоянно оглядывался и улыбался, ловя мой взгляд.

— Кирия, — радостно склонился он снова, подавая мне руку, когда я поднималась на верхнюю палубу. И попытался задержать мою ладонь чуть дольше, на что я сердито цокнула.

Но заметив, что на палубе сидят возле какого-то ящика матросы вместе с Бьёрном, мило улыбнулась в ответ юнге и даже перекинулась с ним парой фраз, отчего тот расплылся в довольной улыбке и даже попытался поддержать меня за талию.

Отделавшись от его назойливого внимания, я прошла вдоль палубы, дыша воздухом. Ветер стих настолько, что корабль почти не двигался вперёд. Досадно! Значит, наше и без того изматывающее плавание продлится дольше ожидаемого. Хотелось спросить об этом Бьёрна, но дархан, на удивление сегодня сдержанный, с туго собранными в узел — видимо, от жары — волосами, делал вид, что меня не замечает.

Зато матросы, явно обрадованные отдыхом, вовсю резались с ним в какую-то настольную игру. В наших краях в богатых домах было принято играть в карты, нарисованные ведуньями, с множеством символов Ао и Теа, и в стратегическую военную игру с множеством фигур, и как образованная кирия я тоже брала уроки у одного из учителей Тавиана. Тот хвалил мою сообразительность, но и ругал за несдержанность и неумение высиживать долгие партии, как положено благородным воспитанникам, демонстрируя ум и выдержку.

Игра, в которую играл Бьёрн с матросами была мне незнакома. Это был квадратный кусок выделанной кожи с расчерченными клетками, на которых лежали цветные камешки: один зеленый, штук девять белых и много черных.

Бьёрн и плечом не повёл, заметив, как я наблюдаю за ходом игры, стоя у него за спиной. Но очевидно напрягся. Оттого ещё сильнее захотелось остаться над душой — пусть проигрывает, если я ему мешаю!

Моряки играли на деньги, поэтому увлечены были куда больше, чем при простом состязании. Только те, кто уже выбыл из игры или ждали своей очереди, косились на меня изредка и что-то обсуждали между собой. Один одноглазый даже подмигнул и расхохотался.

— Желаете сыграть, кирия? — насмешливо хмыкнул второй, помоложе, но такой растрепанный и немытый, что потом разило даже с трех метров.

— Пока посмотрю, — отказалась я как можно вежливее, хотя от мысли усесться рядом с ними снова подступила дурнота.

Но и уходить не хотелось — хоть какое-то развлечение посреди бездвижного моря.

— А я бы сыграл с такой красоткой… — окинул меня взглядом один из самых молодых матросов, который как раз играл с Бьёрном, тоже светловолосый, — например, на поцелуй. Что скажете, кирия? — Он услужливо подвинулся, будто охотно уступит мне место. Среди всех матросов он и правда выделялся приятной внешностью и белозубой улыбкой. Ясное дело, что у таких моряков любимое развлечение на берегу это посещение публичных домов, а каждая юбка — повод сверкнуть улыбкой и поиграть крепкими мускулами. — Ежели проиграете — вы меня целуете, если выиграете — я вас. Предложение щедрое, как ни крути!

Довольный гогот моряков стал ему ответом, как и тычки под ребра.

— А что, годно!

— Давай-давай, мы тожа поглядим, — хохотали вокруг. — Чур я болею за кирию!

— А ну заткнись, Хасан, — вдруг резко одёрнул веселящегося моряка Бьёрн, по-прежнему не глядя на меня, стоящую у него за спиной.

От звука его голоса все перестали гоготать, хотя он даже не повысил тон. Бьёрн опёрся руками об импровизированный стол для игры — большой ящик — подался к сопернику, нависая над игровым полем и привлекая к себе внимание.

— И ходи.

В его голосе прозвучали отголоски острой стали, будто на него шутливое настроение матросов не распространилось — только разозлило. Казалось, ещё немного — и он поднимется и схватится за клинок.

Я хмыкнула и далеко отходить от игроков не стала, только скрестила руки на груди, запахнув полы длинной светлой накидки, уже запачканной на этом видавшем виде судне, и поёжилась. Ну надо же. Сероглазый даже оберегал мою драгоценную для Императора особу от посягательств матросни — невиданное дело!

— Ну-ка, ну-ка, не торопи, защитничек, — буркнул этот Хасан, бросив на меня ещё один раздевающий взгляд, будто приценивался, надо ли цапаться с дарханом из-за меня или того не стою. — Я, может, половину заработка за рейс поставил. Последние деньги!

Матрос бросил это в сердцах и сделал длинный ход одним из чёрных камней.

— Угу, знаю, у тебя заначки по всем углам, — отозвался Бьёрн.

Он сделал взамен ход белым, захватив один черный с двух сторон, убрал его с доски. Хасан тут же радостно дёрнулся и закрыл его белый камень своим с таким торжествующим видом, будто уже выиграл партию. Бьёрн сделал ещё один ход другим чёрным. Хасан нагнал его и там.

Я перестала обращать внимания на крики матросов, захваченная этим боем.

Казалось, что Бьёрн проигрывает, раз за разом теряя белые камешки, которых и без того оставалось четыре штуки. Только зеленый гордо и одиноко стоял посреди поля, Хасан поставил с двух сторон свои чёрные, и я начала понимать, в чем суть игры.