Евгений Зубарев – Наш человек в Киеве (страница 9)
И ведь как цинично выперли – обязали бедолагу сдавать ежегодную переаттестацию не на русском и даже не на английском, а на украинском языке. Это притом, что никто и никогда не переводил на украинский язык термины эволюционной морфологии, больше того, этих переводов не существует в принципе, потому что украинский язык – это сравнительно новый диалект.
Я обернулся к профессору в наивной надежде завязать разговор:
– Скажите, профессор, есть ли будущее у украинской науки? Как будет на украинском языке dinosaurum?
Он по-прежнему меня не слышал – сидел, подперев ладонью белое анемичное лицо, и строго хмурился, глядя на прохожих, видимо, усматривая в их передвижениях нарушения каких-то фундаментальных зоологических законов. Потом он встал, по-прежнему не обращая на меня внимания, и ушёл, слегка прихрамывая, куда-то в сторону Верховной Рады.
Девушки-редакторы, дежурившие на выпуске вечером, дважды возвращали мне этот репортаж с пометкой: «Вообще ни хрена не понятно, Игорь! Перепиши уже человеческим языком, про что там у тебя происходило».
И только к ночи, после очередной правки, я получил, наконец, радостное известие: «Ладно, мы поняли, что понятнее уже не будет, ставим как есть. Береги психику, ты нам нужен здоровым».
Глава 6
Утро началось неожиданно: в комнату постучали. Я подлетел на кровати, быстро натянул джинсы, рубашку. Мелькнуло, что нужно сбросить на заводские настройки смартфон, но потом решил, что успею – дверь в мою комнату, как ни странно, была крепкая, из цельного дерева, и сломать её было бы не просто, две-три минуты свободы она бы мне дала точно.
Стук повторился, стал более настойчивым.
– Кто там?
– Да это же я, Алёна Григорьевна. Слышала, как вы ночью кашляли. Так я принесла вам горячих сливок с гренками.
Я открыл дверь, внутренне всё ещё ожидая увидеть за широкой спиной Алёны Григорьевны силуэты в камуфляже или, хуже того, в штатском. Но за её спиной не было видно ничего, кроме облупившейся зелёной краски на неровной стене в тесном коридоре.
Алёна Григорьевна стояла передо мной по стойке смирно, наряженная в свежевыстиранную вышиванку, под которой виднелись широкие белые брюки. Типажу Оксаны из повести великого русского писателя Николая Гоголя «Ночь перед Рождеством» она вполне соответствовала. В качестве черевичек, правда, выступали китайские кроссовки, но образ в целом это не портило.
В руках Алёна держала поднос с двумя мисками – в одной парили горячие сливки, в другой виднелись наваленные горкой поджаристые аппетитные гренки.
– Откушайте, Игорь! Здоровья вам!
Она с поклоном протянула мне поднос, и я на автомате взял его, слегка обалдев от театральности этой сцены.
– Больше не беспокою, – сказала она, сделав потом отчётливую видимую паузу, в ожидании, что я всё же предложу ей остаться.
– Спасибо, Алёна Григорьевна!
– Ой, да можно просто Алёна! Какие наши годы, – сказала она, кокетливо склонив голову набок, и я обмер от ужаса, всерьёз предположив, что это она ко мне таким образом клеится.
Я сделал два шага назад, поставил на стол поднос и встал рядом по стойке смирно, вопросительно глядя на неё. Она всплеснула ручками:
– Вы так похожи на моего покойного мужа, полковника ВВС! Он тоже всегда демонстрировал военную выправку, даже в быту. Сейчас почти не осталось таких людей, даже среди действующих военных. Все какие-то сутулые, тощие задохлики. Ушла порода, – подытожила она горько.
Мне опять пришла в голову пошлая мысль, но Алёна вдруг поскучнела лицом и сказала, грустно глядя мне прямо в глаза:
– Больше не беспокою, кушайте, – и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Сливки оказались божественны, гренки тоже. Я выпил и съел всё без остатка, после чего сел за компьютер читать анонсы.
Самым многообещающим выглядело мероприятие с участием беженцев Донбасса – бежавших от гражданской войны жителей Донецкой и Луганской областей. Около миллиона из них подались в Россию, а ещё примерно столько же – в соседние области Украины и в Киев.
Ни в России, ни на Украине беженцам не оказывали, по их мнению, должного внимания и заботы, поэтому они довольно часто выступали с публичными акциями. Впрочем, насколько известно, главной заботой беженцев в России было получить российское гражданство. Эта процедура невероятно формализована и растянута во времени. А вот чего хотели беженцы на Украине, мне ещё предстояло узнать.
Судя по анонсу, акция была назначена возле здания Верховной Рады на два часа дня, но сидеть в хостеле до обеда я не хотел – Гоголь его знает, что ещё взбредёт в голову Алёне Григорьевне.
Поэтому я умылся сам, затем тщательно вымыл обе миски и поднос, выставил их на стол на салфетке, после чего быстро собрался и прошмыгнул по коридору на улицу не замеченным. Там светило солнце и в целом, наконец, потеплело, так что я с большим удовольствием прогуливался по Крещатику, разглядывая прохожих, когда вдруг, не доходя пары сотен метров до Рады, увидел тощего высокого юношу с красным флагом в руках.
Он стоял на крыльце магазина и с каким-то жутким, тоскливым надрывом читал стихи Маяковского, заметно сутулясь и вжимая голову в плечи, если кто-то из прохожих поворачивался к нему.
Я достал камеру из пакета и начал съёмку, попутно опрашивая его. На вопрос, кто ты такой, он, резко выпрямившись во весь рост, ответил: «Я – коммунист». На лице у него были видны свежие и старые ссадины, и вообще он выглядел, как человек, которого регулярно бьют – не насмерть, а так, чтоб не отсвечивал.
Вот и сейчас на шум из магазина вышли два упитанных охранника в камуфляже.
– Ты опять сюда пришёл? Иди к Раде, там таких придурков полно!
– У Рады нацики, они сказали, что убьют, если ещё раз приду.
– А здесь мы тебя грохнем. Иди-иди отсюда, не мешай покупателям.
Охранники аккуратными, можно сказать, нежными пинками столкнули молодого человека с крыльца и остались там покурить.
Я, с камерой на плече, их тоже заинтересовал. Меня они громогласно осудили за съёмку.
– Вы же видите, человек не в себе, он дурачок. А вы снимаете. Всё вам, журналюгам, жареное подавай. А человека лечить надо, а не кино снимать!
Услышав это, юноша снова дерзко выпрямился во весь рост, поднял красное знамя повыше и принялся буквально выплёвывать стихи Маяковского в ненавистные ему лица охранников:
– Хлопец, не снимай это, будь ласков, – взмолились, глядя на меня, охранники с крыльца. – Увидит начальство где-нибудь, уволят же нас нафиг. Или ты хочешь, чтобы мы его тут прибили? Мы прибьём, нам нетрудно.
Я опустил камеру.
– Как тебя зовут, – спросил я юношу, когда он сделал паузу в своём речитативе.
– Андрей.
– А где твои товарищи? Где другие коммунисты, Андрей?
Он опустил знамя, опёрся древком на асфальт и с тяжёлым вздохом ответил с интонациями Мальчиша-Кибальчиша:
– Не осталось больше у меня товарищей. Кого забили после переворота, кто сам уехал. Говорят, осталось в Киеве подполье небольшое, но меня туда не допускают. Боятся, что хвост приведу.
– Тебя, наверное, нацики часто бьют?
– Бывает, да, – признал он неохотно.
– Так ведь забьют же однажды насмерть, – предположил я. Он снова вздохнул, но, на удивление чётко проговаривая слова, ответил:
– Всех не запугаешь! Всех не забьёшь! Рабочий класс победит!
– Так ведь ты сам видишь: всех коммунистов здесь, в Киеве, уже запугали и забили, – указал ему я на очевидный факт.
– Значит, я тоже погибну. Коммунистам не привыкать отдавать жизнь за свои идеалы…
С таким персонажем, как этот правоверный коммунист, я столкнулся впервые в жизни. То есть я, конечно, встречал идейных граждан, но вот чтоб два года с момента нацистского переворота публично высказывать то, что здесь, в Киеве, боятся проговорить шёпотом на кухне…
Такой отваги я не видел ни в одной из своих командировок по миру, включая Китай, Сомали или Венесуэлу. Это можно было бы сравнить, например, с выходом коммуниста с красным флагом к зданию рейхстага в Берлине в 1940 году. Тамошние гестаповцы, конечно, немного удивились бы, но дальше бы действовали без задержки по отработанной схеме – подвал, допрос, тюрьма, расстрел или лагерь смерти. В современном Киеве эта схема не сильно отличалась, но вот же чудо – коммунист Андрей стоял передо мной вполне себе живой, разве что слегка отбитый на голову.
– Пойдём куда-нибудь в кафе, поболтаем? – предложил ему я.
Он замешкался, и я догадался, почему.
– Не волнуйся, я угощаю.
– Мне не нужны подачки, – высокомерно ответил он, но слюну сглотнул.
– Это будет платой за интервью, обычное дело, не переживай, – успокоил его я. Он недолго раздумывал. По пути я уговорил его свернуть красный флаг и засунуть его в мой чехол со штативом.