Евгений Зубарев – 2012 Хроники смутного времени (страница 26)
В такие минуты очень хочется приобщиться к какому-нибудь секретному инопланетному знанию или божественной высшей силе, но ни религия, ни уфология никогда не вызывали у меня в душе ни трепета, ни интереса. Мне в принципе не нравилась идея поклонения могущественным силам, когда в качестве причины поклонения выступал всего лишь факт могущества этих сил. То есть не моральные качества человеческих богов, не любовь и справедливость заставляют людей поклоняться им, а лишь факт их пусть воображаемого, но силового преимущества перед человеком. Больше того, отказ от почитания богов означает в людской мифологии совершение греха — дескать, как ты, чмо хилое, смертное, тупоголовое, посмел противиться силе, которая заведомо больше тебя!.. Подобная идеология возмущала мой разум, а разум в ответ разрушал малейшие религиозные конструкции, которые окружающие достаточно часто пытались воздвигнуть в моем воображении.
Я не понимал претензий на духовное лидерство этих безумных фанатиков с барскими замашками и пошлой пропагандой серости как фетиша. С таким же успехом серийный маньяк может претендовать на роль духовного вождя среди своих несовершеннолетних жертв — и ведь, как показывает уголовная практика, нередко добивается своего! Но разве это означает, что ему следует поклоняться? По-моему, ему следует набить морду…
«Форд» взревел мотором, и я вздрогнул от неожиданности. Палыч не стал включать свет в кабине, потому что даже при свете фар с водительского места в лесу видно было немного.
Я открыл пассажирскую дверь, сразу оказавшись в шаге от желанного, теплого, цивилизованного мира.
— Привет, засранец! — крикнул я Палычу. — Я пойду к шоссе, показывать тебе дорогу.
Палыч показал глазами на луну:
— Мне света вполне хватает. Не трепещите крылами, корнет.
Потом помедлил и неожиданно спросил:
— Тошка, а тебе не кажется, что луна очень похожа на жопу?..
Я изумленно вытаращился сначала на него, потом на луну, а потом снова на него:
— Луна похожа на жопу? Почему? Ты спятил, что ли?
Палыч сказал мне «пф-ф» и разочарованно махнул рукой:
— Ты не понял. Мы — внутри! Ладно, иди уже, показывай дорогу…
Я осторожно захлопнул дверь, с неслышным вздохом возвращаясь в мир тревожных лесных шорохов и теней.
Потом я снова посмотрел на луну, и тут до меня дошла шутка Палыча… Меня начало трясти от смеха так, что я сам едва не свалился в канаву вместо броневика.
Впрочем, обратная эвакуация микроавтобуса из леса на шоссе прошла успешно, и я сел в машину, когда она вырулила на дорогу. Мы покатили под горку, которую уже изрядно истоптали за сегодняшний день.
Устраиваясь в кресле поудобнее, я вдруг всеми частями тела почувствовал, как устал.
Подъехав к первому броневику, мы послушно мигнули четыре раза, но не получив в ответ никаких сигналов, медленно двинулись в глубь заставы.
Палыч поставил «форд» во дворе первого коттеджа, под самыми окнами гостиной, где мы оставили Васильева, и в этих окнах, сияющих сейчас двухсотваттными неоновыми панелями, мелькали бойкие тени и странные романтические силуэты.
На веранде коттеджа стояло трое мужчин в камуфляже, среди которых я сразу узнал белобрысого веселого громилу. Весельчак тоже меня узнал:
— Привет терминаторам! Когда уже будем соревнование устраивать?
Я зашел на веранду и протянул ему руку:
— Привет. Я Антон, биофизик.
Белобрысый широко улыбнулся и легко пожал мою руку:
— И я Антон. Но — землепашец.
Оказавшийся рядом Вячеслав добавил своим размеренным басом:
— Студент он у нас. Зеленоградской сельхозакадемии. Теперь уже вечный.
Я не понял последней фразы и открыл было рот, но Антон объяснил сам:
— Идите в гостиную, ужинать, заодно новости посмотрите. Там в конце, в рубрике «Культура», должны показать, как она горит. Моя, блин, альма-матер. Отучился я, короче… — с грустью закончил он.
Я вежливо пожал плечами, выражая сочувствие странному студенту, и пошел в гостиную на запах какой-то необычайно вкусной жратвы.
Палыч, разумеется, сначала поперся в туалет — мыть руки с мылом (а то и с хлоркой, если найдет раствор).
Кроме вкусных запахов, гостиную заполняли забытые звуки ночной вечеринки — звяканье бокалов, невнятный шепот, доносящийся откуда-то из нагромождений мягкой мебели, занудливое бормотание радиоведущего, изредка прерываемое танцевальной музыкой, и тому подобное забытое звуковое сопровождение типичного студенческого вечернего ужина.
У входа в гостиную меня встретила давешняя медсестра, что приводила в чувство Васильева, и строго нахмурила брови:
— Руки!
Я, разумеется, вспомнил «Приключения Шурика» и послушно поднял руки вверх, косясь на ее грудь, отлично видимую в вырезе расстегнутой до предпоследней пуговицы гимнастерки.
Оглядев мои поднятые руки, медсестра радостно засмеялась и добавила, едва сдерживая следующий приступ смеха:
— Руки мыли?
— Я бы рад, да там, в туалете, мой коллега засел. Медвежья болезнь! — громко заорал я, оборачиваясь к туалету, чтобы Палычу было лучше слышно.
— Наглая ложь, — тут же отозвался Палыч, открывая дверь туалета. — Я там руки мыл. — Он торжественно показал красные от горячей воды ладони.
Медсестра уважительно ему кивнула:
— Какой молодец! А теперь идите кушать.
Услышав слово «кушать», я поморщился. Давно подметил: если русскоговорящий человек всерьез употребляет слово «кушать», значит, он не понимает его лакейского смысла. И значит, этот человек глуп. Еще ни разу за мою жизнь этот тест меня не обманывал, и я давно привык полагаться на него, как полагаются в приемных комиссиях вузов на тест ЕГЭ, — с некоторой степенью недоверия, но и с подсознательной готовностью признать человеческую глупость там, где внешне она еще никак не проявилась.
Палыч протиснулся мимо меня в гостиную, слегка и как бы шутя приобняв медсестру, а я отправился в туалет. Я подумал, что мы можем еще очень нескоро воспользоваться преимуществами цивилизации, и, обнаружив в туалете душевую кабину, решил быстро, по-солдатски, помыться.
Потом я таскался в «форд» за чистыми носками и майкой, вытирался, причесывался и просто тупо таращился на себя в запотевшее зеркало, репетируя мужественный оскал и две разновидности ироничной улыбки.
Короче говоря, когда я вошел в гостиную, за общим столом уже сидело человек десять и поднимали, как мне показалось, судя по счастливо размякшей физиономии Васильева, четвертый-пятый тост.
Впрочем, бойцы Вячеслава, как и их командир, употребляли исключительно соки. Железные люди, собранные по старым кагэбешным технологиям — из чугуна, ряженки и ржаных хлебцев «Здоровье». Сейчас таких уже не делают…
Мне указали на свободное место рядом с немного полноватой, но довольно симпатичной блондинкой, одетой в гражданское, отчаянно красное плюшевое платье, вызывающее и неожиданное среди привычного камуфляжа или зеленой формы офицеров погранвойск.
По другую сторону от плюшевой блондинки сидел Васильев и недобро косился на меня, нервно почесывая челюсть, заклеенную пластырем в трех местах.
Давешняя медсестра сидела много дальше, на другом конце стола, рядом с Палычем — видимо, его чистоплотность задела какие-то профессиональные струны ее женской души.
— Очень приятно. Меня зовут Алена Семеновна, — жарко прошептала мне в правое ухо блондинка, пихнув меня в бок своей упругой грудью, и я тут же рефлекторно огляделся по сторонам в поисках невидимой угрозы.
Меня успокоил голос напротив:
— Капитан Ивашкин отправлен на гауптвахту. Трое суток за неуставные взаимоотношения с гражданским лицом.
Я благодарно кивнул, ни единым мускулом не выдав своего отношения к этой непростой коллизии, а потом повернулся к блондинке:
— Я Антон. Что вам налить?
— Там уже все налито, Тошка. Тебе совершенно не стоит беспокоиться, — желчно отозвался Васильев поверх красной плюшевой спины, демонстративно подливая блондинке вина в стакан.
Я посмотрел Алене Семеновне прямо в ее подернутые мутной голубоватой дымкой глаза и прочитал там, что побеспокоиться мне все-таки стоит. Блондинка подняла свой стакан, лихо выцедив из него все содержимое:
— Ах, Антон! Налейте мне что-нибудь по своему вкусу. Так приятно, когда мужчины вливают в тебя что-нибудь по своему вкусу!.. — томным голосом добавила она и, завершая свою выразительную пошлость, медленно облизала указательный палец, глядя мне в глаза.
Я понял, что от этой женщины так просто я уже никуда не денусь, и взял со стола бутылку, руководствуясь одним только инстинктом — самозащиты.
— Ах, пьяная женщина — легкая добыча. Не правда ли? — приторно улыбнулась Алена Семеновна, внимательно наблюдая, как я наполняю ее стакан вином.
Тут Васильев крякнул со своего места так отчетливо, что мне все-таки пришлось остановиться где-то на половине стакана.
В гостиную вбежал запыхавшийся солдат с огромной, литров на двадцать, кастрюлей вареной картошки. Он поставил парящую кастрюлю посреди стола и снова торопливо убежал за стойку, где, по-видимому, располагалась кухня элитного коттеджа.
Все мужики тут же начали шустро, но без суеты накладывать себе картошку. Я тоже положил в свою тарелку пару картофелин, и тут в гостиной снова появился все тот же солдатик — на этот раз с казаном тушеного мяса.
— Хорошо живете, — одобрительно заметил Палыч на всю гостиную. — На своем горбу небось все вырастили?