Евгений Жаринов – Библиотека Дон Кихота (страница 89)

Никакое это не секретное средство, никакой это не новый источник энергии, о котором мне все толковал испанец».

И при этой мысли Воронов жадно впился взглядом в затылок своего водителя. Эх! Дать бы ему сейчас чем тяжелым по голове и дело с концом. Нельзя. На такой скорости обязательно разобьешься. А жаль. Ничего. Подождем до ближайшей бензоколонки.

Так о чем это я? Ах, да! Вновь о книгохранилище. Так вот. Не было там среди ящиков спрятано ничего необыкновенного. Это мог быть просто кусок камзола, куртки, или часть кожаного отворота ботфорты — неважно. Иными словам, предмет одежды или часть мощей самого реального, жившего когда-то Алонсо Кихано Доброго, с которого все и началось. Но что это конкретно? Кусок одежды или мощи? Нет! Скорее мощи! Они и были спрятаны в одном из ящиков с книгами.

Господи! Как я раньше-то не догадался? Это мощи! Правильно! Длань рыцаря! Его правая рука! Она-то и есть Книга! А как же иначе? Затем и Грузинчик им так понадобился. Он под влиянием этой самой Книги, ощущая, что Она вот-вот грядет в наш мир в виде старого доброго ультра-насилия, руку-то правую себе и хватанул, бедняга.

Это та самая длань — карающая, которая и нависла сейчас над всем западным миром, пребывающем теперь в трепете и ужасе.

Прав, прав Унамуно! Дон Кихот — реальность, а не выдумка. И любая часть этой реальности может быть очень опасна для мира. Мы с Грузинчиком оказались нос к носу с этой дланью карающей. Вот что они и хранят там. Вот чего жаждет эта длань! Она без сердца, без ума, без души Дон Кихота. Она лишь может сжимать меч или копье и карать, карать, карать!

Водитель включил радио. Передавали сводку новостей. В Испании террористы взорвали несколько железнодорожных составов, погибло около двухсот человек.

— Длань, длань, длань, это она, — судорожно думал Воронов, пытаясь уловить на испанском суть сообщения.

— Что же делать? Что же делать? Сначала надо бежать из-под стражи. Надо оказаться на свободе, а там будь что будет, — решил про себя Воронов.

Испания. Конец XVI века. Недалеко от венты де Квесада

— Пойми, Мигель, — начал доверительно Алонсо Кихано после того, как они остались совсем одни, — во всем виноваты клопы!

— Мне трудно понять вас, Учитель, — почтительно переспросил будущий великий писатель. — Какие клопы? Причем здесь эти паразиты?

— Нет, нет, Мигель, я не заговариваюсь. Во всем действительно виноваты клопы.

— Я не могу так, Учитель. Я нуждаюсь в пояснениях, потому что мне не дано понять всю глубину ваших помыслов.

— Все очень просто, Мигель. Клопы — это паразиты, живущие кровью и соками людей. Клопы не способны видеть мир таким, какой он есть. А мир сложен и разнообразен. И за внешней стабильностью и ясностью скрывается целая буря, непрекращающаяся битва, в которой участвуют только избранные, как ты да я. Под клопами я понимаю тех, кого мы благополучно оставили на венте де Квесада, Мигель. Это простые люди. Они в основном, как паразиты, живут чужими мыслями. А мыслить нельзя только мозгом или еще каким-нибудь органом. Например, хозяин венты мыслит даже не мозгом, а брюхом. Он весь мир воспринимал лишь посредством пищеварения.

Мы же с тобой, Мигель, мыслим всем телом и всей душой, мыслим всем существом своим, Мигель. Слышишь меня?

— Слышу, Учитель, слышу.

— Мы мыслим кишками, кровью и всей своей жизнью. А клопы только высасывают кровь из нас. Мир для них — Закрытая Книга. А мы эту Книгу пытаемся открыть и кладем на это усилие все наши жизненные силы.

Я тебе больше того скажу, Мигель, мир существует только для сознания. Сознание и цель жизни суть одно и то же.

Если бы у Солнца было сознание, то скорее всего оно думало бы, что живет для того, чтобы светить мирам; но при этом оно думало бы, что и миры существуют для того, чтобы оно их освещало и находило бы удовлетворение в том, чтобы им светить, и в этом состояла бы его, Солнца, жизнь. И такой образ мыслей был бы вполне нормальным.

Вся эта трагическая борьба человека за свое спасение, этот бессмертный голод по бессмертию и есть не что иное, как борьба за сознание. Если сознание это, как говорил один бесчеловечный мыслитель, всего лишь мгновенная вспышка света между двумя вечностями мрака, то тогда нет ничего отвратительнее, чем наше существование.

Но Сознание — это не мгновенная вспышка. Оно вечно и даже предвечно. Сознание и Книга Вселенной — это синонимы, Мигель. В Книге Вселенной Сознание только и может существовать.

А мы, избранные, — читатели этой Книги, мы мыслим не только головой, мы не живем без мысли, без Сознания, без Книги.

А мыслить — значит каждый раз оказываться во власти антиномий, или неразрешимых противоречий. Это противоречие между моим сердцем, которое говорит «да» и моею головой, которое говорит «нет». Между моей карающей дланью, которая сразу же хочет исправить этот мир, совершив над ним насилие, и моей страдающей душой, оплакивающей все несправедливости и всякое пусть даже и малое страдание, ибо малым страдание никогда не бывает.

Ведь мы, Мигель, живем только противоречиями и благодаря им; ведь вся наша жизнь — трагедия, а трагедия — это вечная борьба без победы и без надежды на победу.

Скажу больше, Мигель, человек, поскольку он человек, поскольку он наделен сознанием, уже тем самым, в отличие от какого-нибудь осла или свиньи, является животным больным. Сознание — это болезнь, Мигель, это болезнь!

Но бессмысленно делить людей на больных и здоровых. За неимением единого понятия здоровья, еще никто не доказал, что человек по природе своей должен быть абсолютно здоровым.

Некий педант, повстречав Солона, оплакивающего смерть своего сына, сказал ему: «Что же ты плачешь, ведь это бесполезно?» И мудрец ответил ему: «Потому и плачу, что бесполезно». Это и есть, Мигель, проявление трагического чувства жизни. Это трагическое чувство жизни могут иметь, Мигель, и имеют не только отдельные люди, но и целые народы. Например, мы, испанцы, в полной мере наделены этим чувством.

Возможно, кому-то мои рассуждения покажутся болезненными. Но что такое болезнь? И что такое здоровье?

Быть может, именно болезнь была главным условием так называемого прогресса, и прогресс как таковой есть не что иное, как болезнь.

Кто не знает библейского предания о трагедии, разыгравшейся в Раю? В Раю наши прародители жили в состоянии абсолютного здоровья и невинности. Яхве дозволили им вкушать плоды от древа жизни и все творение было предназначено для них; только одно Он запретил им: вкушать плоды от древа познания добра и зла. Но они, поддавшись искушению змия, который является символом мудрости без Христа, вкусили от плода древа познания добра и зла, и с этого момента они стали подвластны всем болезням, в конце концов ведущих к смерти. Их уделом стали смерть, труд и прогресс. Ибо прогресс, согласно Библии, возникает в результате первородного греха.

Если бы здоровье не было абстрактной категорией, Мигель, то есть тем, чего, строго говоря, не бывает, то мы могли бы сказать, что абсолютно здоровый человек уже не был бы человеком, а был бы неразумным животным. Неразумным за неимением какой бы то ни было болезни, которая разжигала бы в нем огонь разума. Истинной болезнью и болезнью трагической является то, что пробуждает в нас жажду познания ради наслаждения самим познанием, ради удовольствия вкусить от плода древа познания добра и зла.

«Все люди от природы стремятся к знанию», — так Аристотель начинает свою «Метафизику».

Познание служит потребности жить и прежде всего инстинкту самосохранения. Человек видит, слышит, осязает, обоняет и ощущает на вкус только то, что ему необходимо видеть, слышать, осязать, обонять и ощущать на вкус для того, чтобы сохранить свою жизнь.

Однако мы должны понимать с тобой, Мигель, что есть один мир, мир чувственный, дитя голода, и есть другой мир, мир идеальный, дитя любви. И также, как есть чувства, служащие познанию чувственного мира, существуют чувства, в наше время большею частью спящие, служащие познанию мира идеального. Так почему же должны мы отрицать объективную реальность творений любви, инстинкта бессмертия, в то время как признаем объективную реальность творений голода, или инстинкта самосохранения?

Кто возьмется доказать, Мигель, что не существует мира невидимого и неосязаемого, воспринимаемого нашим внутренним чувством, которое служит инстинкту бессмертия?

Клопы, или паразиты, Мигель, живя во внутренностях более высокоразвитых организмов за счет внутренних соков последних, не нуждаются ни в зрении, ни в слухе, и тем самым для них не существует ни мир видимый, ни мир звучащий. Если бы у клопов, Мигель, было настоящее сознание и они могли отдавать себе отчет в том, что тот, в чьих внутренностях они живут, верит в существование иного мира, они бы наверняка сочли это бредом и сумасшествием.

Пойми, Мигель, мы обречены с тобой на то, чтобы прослыть безумцами, ибо верим в объективную реальность творений любви, а кругом развелось слишком много клопов, живущих лишь нашими соками, нашей кровью.

Ты услышал мой стон, Мигель, и пришел мне на помощь.

— Конечно, Учитель, а как же иначе? Ваш стон был столь силен, столь притягателен, что я, кажется, смог бы услышать его и за тысячу миль отсюда.

— Знай, Мигель, что я стонал не за себя, не из-за своей боли только. Душераздирающие стенания великих поэтов всех времен и народов исторгало это грозное видение быстротечных волн жизни.