Евгений Жаринов – Библиотека Дон Кихота (страница 7)
— Затем их выведут за стены города, — невозмутимо продолжил мужской голос. — Там уже успели сложить костры. Чуть позже вы в этом сами удостоверитесь.
— Не знаю, уж захочу ли я. Полагаю, на сожжении толпа тоже будет присутствовать?
— Да.
— Большая?
— Даже больше, чем здесь.
— Почему?
— Вход свободный: в поле места всем хватит.
— Боже…
— Не богохульствуйте.
Испания, наши дни. Гостиница в Гранаде, расположенная в непосредственной близости от Альгамбры
В Альгамбру его не пустили.
Было уже слишком поздно. Сказали, чтобы он приходил завтра с экскурсией.
Пришлось вернуться в гостиницу. Туристы-соотечественники шумно плескались в бассейне в ожидании ужина, который был заранее оплачен по договору с турфирмой «Travel».
Отель имел три звезды. Не роскошно, но вполне приемлемо.
На тур в Испанию пришлось собирать деньги в течение года. Скудное профессорское жалование и бесчисленные подработки, а также жесткая экономия дали свои результаты.
Но ради чего были принесены все эти жертвы?
Ради одной довольно странной и призрачной цели: попытаться найти библиотеку Дон Кихота.
Согласно книге Сервантеса, объявленной ЮНЕСКО в самом начале XXI века лучшим романом всех времен и народов, так вот, согласно этой книге, библиотеку странствующего идальго, насчитывавшую чуть больше сотни томов, почти всю сожгли.
Так чего же, спрашивается, отправился искать московский профессор, а, главное, зачем были предприняты все эти бессмысленные хлопоты?
Эта прихоть, а иначе подобную затею и охарактеризовать нельзя было, эта прихоть была бы простительной какому-нибудь досужему миллионеру, охотящемуся за редкими фолиантами для пополнения своей и без того богатой коллекции. Но московскому профессору, влачащему довольно скромное существование в постельцинской России, подобное предприятие осилить было просто невозможно.
Тоже мне Индиана Джонс нашелся!
Вся эта поездка в Испанию напоминала какой-то бред, или то, что в относительно недавние брежневские времена классифицировалось еще как «вяло текущая шизофрения».
Учитывая безнадежность, а, главное, очевидную бессмысленность затеянного (без гроша в кармане, имея лишь средства для самых необходимых нужд, отправиться на охоту за уцелевшими раритетами, стоимость каждого из которых во много раз превышала стоимость московского профессорского жилья, включая и саму профессорскую жизнь, жизнь незаметного книжного червя), так вот, учитывая все эти отягчающие обстоятельства, у профессора, наверное, должны были иметься какие-то очень важные причины, чтобы кинуться очертя голову в столь сомнительную авантюру.
И причины эти, безусловно, имелись…
Накануне Нового Года, в сочельник по католическому календарю, профессор взял да и узнал о существовании в лужковской Москве тайного ордена, ордена странствующих рыцарей.
Впрочем, удивляться здесь было нечему. Если внимательно присмотреться к турецким башенкам, да вглядеться в новомодные замки, нагло вытесняющие старые купеческие и дворянские особнячки в самом центре столицы, то невольно задумаешься о рвах с водой, о подъемных мостах, о вооруженной до зубов дружине, о бульмастифах, рвущих простых людей на части на потеху сытым и довольным хозяевам замков. Причем эти джентльмены удачи, наверное, уже давно вступили в другой рыцарский орден, орден воров, грабителей и убийц.
Итак, как особо недовольного, филолога охотно приняли в орден нищих странствующих рыцарей, выдали ему, как и положено, удостоверение в красной дерматиновой обложке, купленное в киоске на ближайшей станции метро. А на общем собрании братья поручили филологу отыскать в далекой Испании исчезнувшую некогда библиотеку сеньора Алонсо Кихано, которого все в этом тайном обществе почитали за святого.
Расходы, разумеется, за свой счет, ведь самого Дон Кихота никто не финансировал и спонсоров за его тощей спиной, как за спиной, например, нагловатой теннисистки Курниковой, обладающей счастливым стальным голеностопом и красными трусами, отродясь не было.
Связь договорились держать по мобильному телефону. Роуминг оплачивался также самим странствующим братом. Обижаться было не на кого и незачем. Орден по праву считался нищим.
В общем, материальной выгоды никакой. Одни сплошные расходы…
Но не присоединиться, не войти в это нищее братство профессор уже не мог. Это стало для него делом чести, а добровольная испанская авантюра представлялась воспаленному его сознанию чуть ли не подвигом.
Как, однако, произошло столь странное событие в давно уже потерявшей всякий рассудок и здравый смысл Москве?
А вот как.
Все представилось поначалу как игра. Попав однажды в компанию интеллектуалов, профессор не придал происходящему большого значения.
Так, чудачество, не более того.
На эксцентрическую вечеринку, которая должна была произойти в самый канун Нового Года, профессора пытался затащить его молодой и необычайно артистичный друг и коллега по фамилии Сторожев.
Этот Сторожев был еще молодым человеком лет 35-ти, 36-ти, не более, отличавшимся нагловато-очаровательным нарциссизмом. Щепетильный в одежде, придерживающийся стиля гранж, Сторожев любил, чтобы каждая аккуратно вырезанная самим дизайнером дырка, была симметрична другим таким же искусственным прорехам. Это был стиль преуспевающей молодежи, косящей под бомжей, симулякр бедности и нищеты, химера, одним словом. Нужно сказать, что в доценте Сторожеве все было призрачным, не совсем реальным, вплоть до его зимнего морского загара, который он аккуратно возобновлял в солярии каждый четверг. В качестве верхней одежды он носил какой-то демисезонный полуперденчик с вязаными варежками на резинке, как у малышей детсадовского возраста. А голову согревала шерстяная перуанская шапочка, украшенная замысловатым орнаментом.
Любитель эпатажа и провокации, он смущал первокурсниц сомнительными сентенциями о наркотиках (наверное, давал знать о себе перуанский головной убор), блондинках, славе и деньгах, которых Сторожеву, по его же собственному признанию, все время не хватало.
Студенты обожали доцента, и он платил им той же монетой. В общем, любовь оказалась взаимной. Увлекшись не на шутку жизнью студенческой бурсы еще в собственные молодые годы, Сторожев так и не смог выйти из этого состояния, приближаясь, между тем, к своему сорокалетию. Доцент продолжал до утра шастать по общежитиям. Жадный до беззаботного веселья, он стремился до отказа насытиться энергией неопытного юношества.
Иными словами, личность Сторожева во всех отношениях была романтической, возвышенной и скандальной.
— Женька, — по-свойски обратился молодой коллега к своему старшему товарищу, грузному Воронову, именно так звали нашего профессора, надевавшему в это время свое широкое почти до пят ратиновое пальто темно-синего цвета и накидывавшему прямо на плечи под воротник длинный вязаный шарф черной шерсти на манер художника с Монмартра, — пойдем, я тебя с такими клевыми чуваками познакомлю. Ой, какой у тебя портфельчик стильный, а? Смотри-ка Pierre Cardin, не хухры-мухры.
— Что это за чуваки такие? — недовольно, слегка отстраняясь от собеседника, буркнул в ответ профессор, которому целый день пришлось принимать зачет у 50 студентов, причем ни один из них так и не смог осилить хотя бы половину заданного на полгода списка.
Поколение Next давно оценило текстуху известного испанца как «отстой». А ветряные мельницы всерьез и надежно проассоциировались с продвинутым брендом пива «Старый мельник».
— Пойдем, пойдем, — настаивал на своем Сторожев. — Не пожалеешь. Чуваки клёвейшие.
— Послушай, Арсений, какие к черту чуваки. У меня голова раскалывается. Я на зачете столько нового узнал, что мне собственная профессия вконец опротивела. Иногда даже думаешь — может в сантехники податься.
— Нет, Женька, лучше в палачи: работа-то на воздухе и все-таки с людьми.
— Точно. С удовольствием сегодня бы с десяток другой голов бы поотшибал. Чего они в филологию, как мухи на дерьмо, лезут?
— Кто от армии спасается, а кто просто — дебил; вот он грамоту освоил, бабки в кассу снес и думает: пристроился, пронесет, — пояснил Сторожев, открыв тяжелую дверь и пропуская вперед старшего товарища.
Оказавшись на улице, доцент, казалось, и не собирался оставить уставшего профессора в покое.
— Пойдем, а? Ей Богу не пожалеешь.
— Вот заладил: пойдем да пойдем. Ну, чего я там еще не видел?
Дело близилось к вечеру. Солнце, зимнее, холодное, еще светило, и лучи его еще слабо золотили центральный вход здания. Снег приятно хрустел под ногами. Морозец ударил в ноздри, освежил лицо. В душе профессор начал колебаться. Сторожев это тут же уловил и продолжил:
— Пойдем, и посмотришь. Я тебе больше того скажу: не понравится — развернешься и уйдешь.
Воронов глубоко вздохнул. И ему вдруг стало необычайно легко на душе. Легко и радостно. На секунду он вспомнил про своего покойного друга. В такой же вот денек, лет десять назад тоже накануне Нового Года они вдруг оказались на подмосковной даче. Трещали дрова в печи, и жизнь, казалось, была вся еще впереди. Видно, редкий, редкий денек выдался, который он почти пропустил, выслушивая всевозможный бред.
А друг его ждал, ждал терпеливо, ждал на улице, ждал без пальто. Откуда у покойников верхняя одежда? Не нужна она им вовсе. Мертвые не мерзнут. Друг ждал, как ждет хороший кулинар, заранее приготовив и солнце, и мороз и в качестве десерта легкое чувство ностальгии, буквально растворившееся в этом бодрящем морозном воздухе, в этом легком скрипе, скрипе декабрьского снега под ногами, мол, не забывай меня, пожалуйста. Я тут. Я всегда буду рядом, стоит только тебе вздохнуть вот как сейчас, радостно и полной грудью… Помнишь, как нам хорошо было тогда, на даче? При жизни друг любил поесть и любил угостить всех желающих, называя все это просто — «сделать стол»…