Евгений Зернов – Край света (страница 4)

Он задержался у стеклянной витрины и скосил глаза. Подозрительный тип в тёмном плаще смешался с толпой. Неужели следят?

– Ухожу, – твёрдо решил он.

«Так здесь всё устроено. Охламоны цепляются за жалкие объедки благ, ишачат, как рабы, барахтаются без результата. Отдают бесценные здоровье и время за никчёмные безделушки и пропитание. Не имеют возможности остановиться, оглядеться, осмыслить свои действия. Понять, для чего они пришли в этот мир».

Вернувшись домой, Дитрих включил телевизор. Дочь сидела в углу дивана, читала книжку.

– Сейчас что-нибудь приготовлю. Голодная?

– Угу, – буркнула Лиза.

Пока он чистил картошку, импозантный ведущий новостей монотонно повествовал о том, как на одной из ферм пригорода взбунтовались проззябы. Доблестные безголовые стражники применили усыпляющий газ. Вообще-то, Дитрих не любил смотреть телевизор. Видео огнемётом выжигало все его собственные ценные мысли. Но иногда, в основном во время приёма пищи, он позволял себе поддаться слабости.

– Что происходит?! – неожиданно воскликнул диктор, обернувшись. – Простите, – сказал он уже в камеру.

Дитрих удивлённо поднял брови: проверка на внимательность? Осознают ли зрители смысл передачи или потребляют телекорм подряд без фильтрации?

Но нет, похоже, в телевизионной студии действительно происходило нечто из ряда вон выходящее. Картинка переключилась на вторую камеру, и все увидели, как в студию вбежали несколько девушек топлесс и с задором в глазах стали производить хаос. Одна девица залепила в лицо оператору первой камеры большим кремовым тортом. Другая дебоширка попыталась сокрушить креслом световую декорацию, тяжёлое кресло прокатилось по полу, не нанеся конструкции видимых повреждений. Тогда девушка принялась аэрографом с красной краской писать лозунг на освещённом студийном стенде: «Откажи карлику!». Фраза вышла вкривь-вкось, смешными корявыми буквами, что закрепило хулиганку в роли неудачницы. Третья амазонка тем временем взялась публично соблазнять диктора. Сорвала с него толстые тёмные очки в роговой оправе, пыталась то стянуть с его плеч пиджак, то развязать галстук, то расстегнуть пуговицы на сорочке. Известный телеведущий неуклюже отстранялся от эксгибиционистки, не смея ненароком её оттолкнуть или ударить. Мало ли, что могут потом заявить юристы. Ходить по судам до конца жизни.

Чем закончилось забавное происшествие в прямом эфире, никто не увидел, потому что снимающая камера в ответственный момент стала крениться и грохнулась на пол. Изображение вспыхнуло и пропало. Почти сразу пустили рекламу.

Дитрих сидел на скамейке возле уличного кафе. Там, за плетёными столиками под широкими цветными зонтами со встроенными обогревателями, сидели красивые планетяне. Высокомерно молчали или трепались о ерунде. Из динамика звучал рваный отрывистый джаз.

Дитрих не считал себя красивым. Потому что никогда не замечал, что бы другие находили его привлекательным. Рост ниже среднего, нелепое лицо, очки, худощавый. Любое сравнение относительно. В главном соревновании всегда есть первые и последние. Первым достаются любовь, лёгкая дорога, многочисленное потомство и будущее. Последние чахнут в болезнях, одиночестве и исчезают в небытие. В каком-нибудь из поколений. Независимо от жалости и справедливости.

Зависть тщетна. Месть жёстко пресекается безголовыми стражниками и, в общем, ошибочна. Трудолюбие обманчиво. Аристосы всеми способами поддерживают миф о том, как самый распоследний становится первым – следует лишь терпеливо трудиться в существующей системе координат. Истратить отпущенное время и здоровье во благо процветания Аристосов. И тогда ты сможешь ухватить обглоданную кость. Вскочить на подножку последнего переполненного вагона поезда, уносящегося в будущее. С роскошным элит-классом в головном вагоне, в который не протолкнуться через длинный состав и в который чужих никогда не пускают.

Небо пучилось, клубилось тучами. Изредка покрапывало мелкими брызгами. Дитриху очень хотелось выпить чашку пенного капучино, но было жалко денег. С денежными запасами дела обстояли крайне скверно, особенно с учётом намеченного путешествия. Поэтому он лишь довольствовался доносящимся до него запахом кофе. Размышлял. Стояло много вопросов, на которые он не мог ответить даже под одеялом самому себе. ОСОБЕННО под одеялом наедине с собой.

Боязно.

– Если попробовать остаться? Что тогда? Ну, предположим. За сорок лет жизни не удалось добиться ничего. У разбитого корыта. И нет оснований считать, что вдруг наступит чудесное улучшение. Денег нет, жилья нет, работа опротивела до мурашек. Жена сбежала в неизвестном направлении. Ребёнок на шее. Неизлечимая редкая болезнь – окаменение. Очень странная, опасная своей внезапностью. С этой болезнью можно нормально жить, она протекает почти без симптомов. Но однажды, неизвестно когда, в любой момент, наступит фаза обострения. Постепенно, начиная с конечностей, тело онемеет и превратится в камень. Это происходит быстро, в считаные дни. Обыкновенно, но не всегда, окаменение начинается с кончиков пальцев ног, движется вверх и заканчивает макушкой.

– Ну, предположим, я остаюсь в Сущем мире и никуда не ухожу. Несколько лет житейских мучений – и всё. Последний взгляд с печалью и досадой.

Дитрих невольно прислушался к безмятежному щебету двух дам из кафе. Что-то о магазинных скидках. В их глазах отразилось любование собой и неприязнь друг к другу.

Параллельно скамейке располагался скверик. Там, возле фонтана, надменно задрав голову и важно вышагивая, прогуливалась на высоких каблуках мамаша с коляской.

– С другой стороны, Лиза. Славная умная девочка. Что делать ей? Остаться одной в этом безумном мире? Ну так все дети когда-нибудь остаются предоставленными сами себе. Когда взрослеют и берут ответственность за себя. Вон, в давние времена, говорят, уже в двенадцать лет женились и брались за холодное оружие. Стенка на стенку в чистом поле.

– Но эти бугорки на спине! Что если у неё тоже какая-нибудь странная смертельная болезнь? Может быть, связанная с моей. Или генетически связанная со мной. Не важно. Главное, что современное общество изо всех сил стремится к стерильности. Планетян, заподозренных в опасных болезнях, тем или иным способом изолируют.

– Ну хорошо. Оставшись, трудно будет ожидать чего-либо путного. Но уйти в неизвестность – разве это выход? Здесь скверно, но хотя бы предсказуемо. А там? Ты даже не представляешь, что может ожидать там. Неспроста же так устроено, что люди плотно скучились в Сущем мире, а в Искусном мире никто не живёт. Выход за пределы Центроса запрещён ради твоего же блага.

– Не понимаю, в чём здесь благо. В принципе не согласен, что кто-то другой устанавливает мне запреты. Под вывеской якобы общественного порядка.

– Он, прежде всего, предупреждает. Охраняет от опасности и риска. Из тех, кто уходил, никто не возвращался.

– Логика мне понятна, а заключение – нет. Может быть, они не вернулись, потому что там лучше.

– Предстоят суровые испытания. Ты готов подвергнуть им собственную дочь?

– Не знаю. Может быть. Что вырастет из человека, у которого в жизни не было испытаний?

– Вот бредовая мысль! Посмотри на дерево, растущее на просторе. Оно вырастает высоким и ветвистым. Цветёт и плодоносит. А дерево на скалистых камнях, под горным ветром – кривое и маленькое. С одним цветком на одной живой ветви. Трудности снижают вероятность успеха.

– Трудности увеличивают ценность успеха.

– Вот упрямец! Всё-таки решил идти?

– Если откажусь, буду сожалеть всю оставшуюся жизнь.

Дитрих внезапно вздрогнул и с недоумением посмотрел на руку. На предплечье расплывалась жидкая белая клякса помёта. Одна из брызг отскочила на брюки. С неба донёсся скрипучий хохот чайки. Белая птица, расправив крыла, величаво и гордо удалялась в сторону реки.

– А-а-а!!! – раздался душераздирающий вопль дамы из кафе. – Ноготь сломала.

3. Пора

Дитрих опасливо шёл по подземелью заброшенного завода в промышленной зоне. Оказывается, в Золотом Городе было и такое. Старый налобный фонарик с почти разряженным аккумулятором не мог пробить густую гулкую темень и охватить всего пространства бывшего цеха – освещал лишь на несколько шагов. Внезапно Дитрих уловил движение, почувствовал чьё-то присутствие. Внутри всё сжалось от страха.

– Здравствуй, – вкрадчиво сказала Его Собственная Тень.

Справа и слева от невидимой тропки темнели очертания неземных существ – выползающие из мрака и извивающиеся в потолок широкие гофрированные трубы, разинутые пасти торчащих раструбов, грузные лохматые туловища станков с лапами и усами, оскаленные зубчатыми шестернями, свисающие с балок водоросли оборванных проводов. Всё было ржавое, пятнистое, в подтёках. Квадратные опоры невидимых в вышине балок были рябые, покрытые сколами и выщербинами отвалившейся штукатурки и плитки. И тоже все бурые, в пятнах плесени.

– Молчать невежливо с твоей стороны, – вновь подала голос Тень. – Побеседуем?

Под ногами хрустел и шуршал разномусорный шлак. Валялись обломки кирпичей, металлические обрезки. Идти следовало осторожно, внимательно глядя под ноги, чтобы не угодить в замаскированную яму.

– Ответь, что ты ищешь в жизни? Всё, что бы ни нашёл, – пустота. Останься со мной. Только тень делает предметы объёмными, настоящими. Свет не может быть вечным. Погляди вокруг, он уже угасает.