Евгений Южин – Вторая итерация (страница 33)

«Факт. А еще говорят: научный факт. В чем разница? В одном слове – наука. Наука, наука – болтовня одна! Не. Это единственный инструмент у человечества, который позволяет предсказывать будущее. Не Ванга, не бабка Марфа, а наука. Если она что-то предсказывает, то хоть бешеным псом отгрызи себе хвост – так и будет. Говорит, она, к примеру, рухнет этот мост. Можешь не сомневаться – рухнет как миленький. И наоборот. И никакой приворот ни от какой бабки не поможет! Вот потому все и носятся с ней, в рот заглядывают, хвостами виляют. Чего хочет инженер от науки – рецепт. Мол, возьми то да се, добавь этого, три раза сплюнь – и будет тебе синхрофазотрон. И будет, что самое интересное! Вот тебе факт – шаровая молния. Есть она? Есть. Видели ее? Да тысячи людей, и среди них десятки настоящих ученых! Научный ли она факт? Нет! Как так? Да потому, что нет рецепта, как сделать, как повторить. Предсказания нет, а значит, нет науки. Вот когда в школьной лаборатории училка по программе детвору шаровой молнии обучать станет, вот тогда это и будет – научный факт. Что для этого надо? Поймать эту молнию за хвост да посадить под замок, чтобы очкарики палками в нее тыкали да скальпелем кожу снимали. Тогда, пяток очкариков позже, и станет шаровая молния научным фактом. Выйдет такой чумазый шестой в дырявом халатике и скажет, что и как делать, чтобы звездануло. И никуда не денешься – звезданет! А пока не поймали, не получится ничего. Жалко мне эту молнию, слов нет! Летала она свободная, а теперь будет сидеть под замком да в клетке, пока ее на части не разберут, клизмы все нужные не поставят да прыгать по команде не научат».

Ни подписи, ни тебе «здрасьте», ни тебе «прощай». А смысл ясен, как белый день. Ты, Илюша, чего сюда приперся? Сказки рассказывать? Так тут таких сказочников – несколько миллиардов. Ты вот прыгаешь прикольно, видишь там чего-то – вот давай науку из этого делать! Говоришь, что у тебя готовый рецепт есть, только ты его не доучил, не понял, но рассказать готов? Чувак! У нас такими рецептами весь Интернет полон. Давай-ка полезай в клеточку. Не жмет? Нормально? Щас чуток напряжение повысим. И пока ты нас – не, неправильно, – пока мы на тебе прыгать так же не научимся, будешь ты героем научного подвига! Поставим тебе памятник, как той мыши лабораторной.

Дожевал бумажку, выплюнул, спустил воду. Надеюсь, у них медицинский модуль не заклинит от небольшого количества целлюлозы в отходах. Я же почти инопланетянин – мало ли какие у нас обычаи. Посидел еще, подумал. За дверью тихо. Вылез в конце концов.

Ана увлеченно трескала что-то фиолетовое – свекольный салат? Вообще не помню, чтобы его заказывал! Подняла лицо, жует, а глаза как у той кошки – не поставят мне памятника, сожрет она меня до подвига.

Нутро мутило. Вздохнул тяжко, подошел ближе:

– Поехали домой.

Ана улыбнулась перепачканными губами:

– Доем только.

13

День казался длинным, как на Мау. Я понимал, что времени нет. Сейчас местные спецы взломают язык Аны, как опытный продавец на рынке ломает кокос, вставят в него трубочку с зонтиком и подадут с улыбкой – пейте на здоровье! Но надо было терпеть. До ночи время есть. Федька сообщил, что их с матерью посадили на карантин. Занятий все равно никто не отменял, и он завис на лекциях. Дарья тоже написала, что очень занята. Было в их словах что-то такое успокоительное, такое беззаботное, что ломало и корежило весь мой настрой. Ничего особенного, Илья! Посидите на карантине, поработаете с органами, а как все, что мог, сделаешь, так и в путь! Все равно на Мау десяток местных лет пройдет, пока вернетесь, – торопиться некуда. Годик, полгодика – не в счет.

Общение с лингвистами на всякий случай отложил – наплел им с три короба, всучил, как кость собаке, – лишь бы отстали, – список личных местоимений. Они в ответ поведали, что генетики проверили уже не только нас с Аной, но и гигантское количество микроорганизмов, заселивших наши многоквартирные тела. Объявили, что расхождение с земными аналогами составляет, по их оценкам, порядка восемнадцати тысяч лет. Но среди прочих были найдены и более молодые версии – около восьми тысяч. У меня все ожидаемо, никаких древних герцогов или инопланетян в роду – среднестатистический русский, а вот у Аны – сплошной восторг! Настоящая Ева! Во всяком случае, для большей части населения Европы. При этом, похоже, никого не интересовало, что на все эти исследования мы согласий не давали. Хотя, если честно, мне и самому было любопытно.

По Ане не определишь – выучка скелле. А вот я нервничал. Одна записка, пусть она и была созвучна собственным мыслям, круто изменила отношение к происходящему. Ладно Ана, та домой собралась, а я? Я же дома. Или нет? Где теперь дом? Прыгаю тут из одной тюрьмы в другую!

Говорить старались поменьше – нечего помогать науке на службе товарища майора. Я уже тут так наследил, что, надеюсь, местные головастики нароют-таки что-нибудь полезное. Храм и его миссия по какой-то причине отступили в область отдаленного будущего. Ну, не готов я еще! Не готов! Одно дело – явился бы на Землю, расшвыривая пространство и время движением мысли, и молвил – присоединяйтесь, братия, к высшему разуму! И так, чтобы тучи на небе и лучи солнца как теплые руки всевышних. И я такой, парящий в небе, с распростертыми объятиями – мол, не торопитесь, всех примем, проходите, не толкайтесь, берите учебные материалы.

Вместо этого, соблюдая меры строжайшей конспирации – все время делал вид, что интересуюсь чем угодно, только не Измайловым, аккуратно исследовал карту Москвы. Не дай бог, на точке старта какой-нибудь небоскреб вырос. Придется с боем брать чью-то квартиру или вламываться в ювелирный магазин. Вроде пронесло. Все то же, что и пятнадцать лет назад. Ясно дело, поменялось многое, но дома те же и дороги такие же. Найдем.

Мигнул вызов, ответил – Федор. Знакомая квартира дочери распахнула стену, Федька, чем-то довольный, лыбился:

– Здорово, дед!

– Привет.

– Чего кислый такой?

– Да так, осваиваемся.

Федор вздохнул:

– Дед, у меня кирпич твой отняли, – он виновато развел руками. – Приятель, которому я его отдал, только и успел сказать, что это интерметаллид какой-то. Какие металлы – из головы вылетело. Сказал, что хорошо известен, но в земных условиях его получить практически нереально, из-за загрязнений исходного сырья и атмосферы. Его только плавкой в вакууме из сверхчистых компонентов получали, да и то – пена выходила. – Он скорчил кислую физиономию. – Больше ничего не успели. – Он опять развел руками: – Забрали.

– Жалко, – протянул я. – Я попрошу, чтобы вернули. Типа дедушкино наследство.

Глаза Федора округлились, а выражение лица приобрело узнаваемо глуповатые черты. Оглянулся – так и есть, Ана, вынырнув из темноты, рассматривала внука.

– Здрасьте, – среагировал тот первым.

– Это кто? – Ана.

– Внук это. Зовут Федор. Сын моей дочери. Позже познакомитесь. – Помолчал. – Может быть.

– Чем-то похож на тебя, – невозмутимо вынесла вердикт скелле и, на мгновение сбросив привычную маску, улыбнулась Федору.

Я смотрел на него – чем похож? Разные же! Лицо внука менялось, пока в глаза не вернулся блеск разума. Я снова оглянулся – Ана исчезла.

– Офигеть! – протянул внук. – Крутая тетка! Прям мороз по коже!

– Ладно, внучек, – я усмехнулся. – Как вы там? Где Даша?

– Нормально. Говорят, выпустят чуть ли не завтра. Мама в своей комнате – у нее сдача проекта. Ругается с кем-то. Слышишь?

– Не, – покачал я головой.

– Да не важно, – отмахнулся Федор. – Я чего спросить-то хотел. – Он задумчиво уставился на меня.

– Спрашивай, – подтолкнул я.

– Ты ведь ничего не рассказал про то, как они – он мотнул головой туда, где исчезла Ана, – смотрят на мир. В чем разница с нами? Ты же со звезды на звезду прыгал – наша физика такого не позволяет.

Я оглянулся, жены видно не было. Большая часть отведенной нам квартиры погрузилась в плотный полумрак, лишь мерцали некоторые активные интерфейсы да пробивалась полоска света из комнаты, в которой скрылась супруга. Свет уличных ламп освещал скорее потолок, чем интерьер, угадывалось шевеление ветвей за окнами – ветер, что ли, поднялся? Комната Федора была ярко освещена, но тот свет не мог пробиться через стену. Последняя, превратившись в огромный экран, каким-то образом гасила его.

Приняв решение, я удобно уселся, вытянул ноги. Федор следил за мной с прищуром, потом кивнул, подтянул свое любимое кресло – пока был в гостях, я это подметил, – и скопировал мою позу, скрестив пальцы на животе. При этом нахмурился и одновременно выдвинул нижнюю челюсть вперед – видимо, таким образом изображал крайнюю степень серьезности. Какой он физик? Актер, блин!

– Все довольно просто, – начал я. – Никогда не думал, как мы познаем окружающее? – Не дожидаясь ответа, махнул рукой – риторический вопрос, продолжил: – Мы делим его на части. Греки даже слово такое придумали – анализ. Значит – «разложение».

– Дед, – прервал меня Федор, – мы философию на первом курсе проходили.

– Отлично! Научный коммунизм не проходили, случаем?

– Чего?! – внук вытаращил глаза.

– Да это я так, пошутил. Продолжим: анализ – метод познания. У него есть и оборотная сторона – синтез, но о нем позже. Я о том, что это единственный метод, который мы используем. Представляешь, жизни на Земле миллиарды лет, а ничего нового мы не изобрели. Он существует со времен первых многоклеточных. Вот как они мир воспринимали? Был у них простейший набор рецепторов на теле – химических, скорее всего. Те же клетки, только чувствительные к чему-либо. И вот один подает сигнал – «бяка», другой – «вкусно». И наш предок сокращает один мускул и расслабляет другой – чтобы, значит, ползти туда, где «вкусно», а не туда, где «бяка». Мир для него состоит из частей: одна часть хорошая, другая – нет. Анализ, однако – как говаривал чукча! И говорит это о том, что он, метод этот, органическая часть нашего разума. И единственный, я повторюсь, способ исследования окружающей реальности! – Впервые я говорил с человеком, который мне доверял, и спешил, нервничал оттого, что боялся не успеть. – Мы делим то, что воспринимают наши органы чувств, на части. Но не произвольно, а присваивая каждому объекту индивидуальное «качество» – между прочим, философский термин.