Евгений Южин – Набросок (страница 7)

— Он — мун, ганнер, теперь он член моей семьи.

— Чего-то на ганнера он мало похож! Видал я их пару раз!

— Бреется.

— Чего делает?

— Ну, срезает бороду ножом.

Человечек неожиданно живо подскочил ко мне, всмотрелся в мое лицо и успокоился.

— Первый раз вижу такого ганнера! Разговаривает?

— Я же сказал, он член моей семьи.

— А вы, собственно, кто?

— Я — Садух! — спокойно и с достоинством ответил тот.

Похоже, имя произвело на служителя нужное впечатление, глаза его как-то метнулись, он вернулся на свою табуретку и уже официальным тоном сообщил:

— Ждите. Ее самость примут вас!

Мы помялись на месте. Никакой другой мебели, кроме стола и табуретки служителя, в комнате не было. Из-за закрытых дверей не доносилось ни звука.

— Может, нам пока погулять? — спросил я, обращаясь одновременно и к Садуху, и человечку.

— Ждите! — довольно категорично ответил последний.

Вдруг он подскочил и метнулся в боковую дверь. Тут же высунул голову из проема и махнул мне рукой.

— Заходи.

Я вошел мимо посторонившегося служителя. В небольшой светлой комнате не было ничего. У дальней стены был виден проход с лестницей, которая вела куда-то наверх. Рядом с проходом стояла невысокая полная женщина, одетая по местной моде без каких-либо особенностей в одежде.

— Этот? — спросила она у человечка, как будто и так было непонятно.

— Да, госпожа, — немногословно с почтением в голосе ответил тот.

— Чист как слеза. Я никогда и не видела такого, — пробормотала женщина, видимо, маг.

— Э-э-э! Что записать? — переспросил удивленный служитель.

Не обращая на него никакого внимания, женщина подошла ко мне и всмотрелась.

— Мун?

— Да, госпожа, — ответил за меня человечек.

— Удивительно! Похоже, Скелле вас совсем не цепляет. У наших мальчиков хоть следы есть, а ты совсем прозрачный. Отвечай, ваши девочки владеют искусством?

Знать бы еще! Я решил рискнуть.

— Очень мало, госпожа!

Похоже, ответ ее удовлетворил. Она махнула рукой служителю, развернулась и ушла на лестницу.

Служитель тут же вытолкал меня из комнаты и водрузился на свой табурет. Садух стоял тут же.

— Чего это вы так долго?

— Долго? — удивился я. Не прошло и минуты.

— Так, — суетился служитель, — ну-ка, подойди сюда, мун.

Он достал откуда-то из-под стола коробочку, похожую на большой пенал, раскрыл ее и сейчас вставлял в обнаружившиеся внутри гнезда кубики со значками.

— На. Выбирай, — он сыпанул на стол несколько крестиков.

— У него свой есть, — неожиданно сказал Садух.

— Пошлину надо платить все равно! — агрессивно окрысился служитель.

Садух, не разговаривая, достал местные деньги. Их роль в этом мире выполняли банковские расписки особого рода. Выглядели они как листик очень тонкой кожи, покрытый для меня загадочными узорами. Служитель успокоился и даже, по-моему, обрадовался, смахнув со стола разложенные крестики.

— Имя?

— Илия.

Служитель тихо ругнулся и начал переставлять кубики.

— В твою семью пишем? — переспросил он Садуха.

— Я же уже сказал! — нахмурившись, ответил тот.

— Формальности. Так положено. Давайте ваш крестик, — начал оправдываться служитель.

Садух снял и протянул свой крестик. Человечек, развязав шнурок, на котором висел крест, вставил последний в пенал. И протянул руку мне. Я догадался, сняв свой крестик, расстегнул цепочку и протянул его служителю. Тот повертел крестик в руках, хмыкнул, но ничего не сказал и тоже вставил его в пенал. Щелкнула крышка, и тут же нам вернули наши крестики.

— До свидания, уважаемые! — прорезалась неожиданная вежливость у служителя.

— До свидания! — ответили мы и вышли на улицу.

Глава 5

Я стоял на крошащемся каменном балкончике над глубоким, метров пять, оврагом, дно которого и противоположный склон заросли какими-то местными кустами, походившими на высоченные пучки пушистых перьев, торчавших из земли. Часть балкончика обрушилась вместе с половиной небольшого то ли домика, то ли сарайчика, который был выстроен на нем, и теперь громоздилась на дне оврага кучей пыльных обломков. Уцелевшая часть, по-видимому, кухня с подобием туалета, опиралась на несколько деревянных балок, заделанных в скалу, и, вероятно, по этой причине уцелела. Овраг располагался в самом дальнем конце сужающейся долины и был окружен высокими склонами нависающих над городом холмов. Фактически здесь уже никто не строился, и рухнувший домик был чей-то попыткой соорудить себе нечто вроде загородного поместья. Попыткой тем более понятной, что в черте города любое строение облагалось налогом. Светило солнце, ну, или что тут у них, и я, щурясь, обозревал мою новую недвижимость.

Как я уже говорил, меня беспокоили две тайны, и эти же тайны манили меня. Тайна моего попадания сюда и тайна Скелле. Прав я или не прав, но мне казалось, что они связаны. Ничего другого мне в голову просто не могло прийти, так как только эти факты никак не вписывались в мою картину мира. Я двигался, как акула двигается на запах крови. И, конечно, я не мог оставаться с Садухом и его семьей. Магия и разгадка моего путешествия были не в лесах Облачного края — они были там, в городах у побережья далекого океана. Мне было жаль, что я не был до конца откровенен с ним, но, в конце концов, мне кажется, он меня понял. Во всяком случае, расстались мы по-дружески, хотя и понимали оба, что шанс увидеться еще раз был минимальным.

Он помог устроиться мне грузчиком и уборщиком на местной бирже, хотя мне показалось, что у него был какой-то тайный расчет на это — какие-то планы, в которых ему нужен был свой человек на складах. Он же договорился о выкупе в местном подобии мэрии этих останков за погашение чьего-то штрафа за незаконное строительство. Подозреваю, что проштрафившемуся было уже все равно, так как при катастрофе, как я слышал, погиб владелец этой халупы, а для мэрии это был внезапный подарок судьбы — получить штраф там по понятным причинам и не надеялись.

Я уже осмотрел сарай. Уцелела крохотная комната с маленькой печкой, скорее даже плитой, развалившейся кушеткой и выделенным дощатой перегородкой углом, в котором было организовано подобие сортира — круглая дырка в полу над оврагом. Теперь мне предстояло испражняться на останки того, что было раньше этим домом. В наличии также было одно окно без стекла и одна дверь без замка.

Ну что же? Жизнь продолжается. В течение местного года отчетливо выделялись лишь два сезона — очень теплый, даже жаркий и влажный сезон Воды, как это называли местные, и умеренно теплый и сухой сезон Солнца. Однако в отличие от Земли местные года тоже чередовались — за парой теплых лет следовала пара холодных. Эти пары носили названия «пара любви» и «пара верности». Первый холодный и первый жаркий года считались женскими, а вторые — мужскими. Я попал сюда в год мужской верности, и теперь наступал год женской любви — по рассказам самый холодный год из всех. Правда, о снеге местные знали, но только в рассказах о горах, так что, видимо, самый холодный год все равно будет теплее московского. Меня настораживал только тот факт, что на биржевом складе большую часть помещений занимали банальные дрова. Хотелось на всякий случай и самому утеплиться.

Садух с товарищами ушли сегодня с утра. Я вынужден был также оставить гостеприимный отель и переселяться в свою собственность. Четкого недельного цикла здесь не было — любой наемный рабочий имел право истребовать один выходной за пять рабочих дней. Можно было работать без перерыва весь год, а затем отгулять длинные каникулы. Правда, меня сразу же предупредили, что работать без перерыва более двадцати дней на бирже нельзя. К тому же запрещалось единовременно брать более пяти дней выходных. Так что не разгуляешься. Я уже имел в запасе один выходной и сегодня им воспользовался.

Вздохнув, я направился на местный рынок, где уже присмотрел большую кучу необходимого для жизни барахла, начиная с двухколесной тележки, напоминающей наши тачки для бетона. Без нее притащить всю эту утварь было нереально. Тропинка, ведущая вниз, основательно заросла тем, что я называл папоротником, опять же за чисто внешнее сходство. И было похоже, что никто, кроме меня, ее уже давно не тревожил, что меня, честно говоря, полностью устраивало. Тропинка огибала заднюю стену крайнего дома и выскакивала на широкую дорожку. На ней два пацана и маленькая девочка играли с какими-то камушками. Прямо под ногами они насыпали кучку из разнокалиберных белесых камней и вертели их, похоже, сортируя. Одни камни признавались годными и откладывались в сторону, другие зашвыривались безжалостно в овраг. Я остановился, присматриваясь. С моим опытом общения с камнями можно было стать параноиком. Неудивительно, что меня заинтересовало их занятие. Детвора тут же остановилась и уставилась во все глаза на меня.

— Здрасьте! — сказал я. — А чего это вы делаете?

— Фонарики собираем, — недоуменно ответил старший. Типа «Ты чего, дядя? Сам не видишь?».

— Чего? — тупил я.

— Фонарики, — снизошел до меня второй. Девочка застыла, открыв рот. Похоже, таких, как я, она еще не видела. Впрочем, и вряд ли еще увидит.

— Запускать вечером будем. Те, что плохо светятся, мы выкидываем, а хорошие берем, — продолжил пацан.

— Как так светятся? Покажите, — не унимался я.

— Ну как? Вот так! — пацан взял годный камешек и замер, держа его неподвижно. Затем по прошествии нескольких секунд перевернул камень на 180 градусов, и тот засветился. Свечение продолжалось от силы секунду и было едва видимым, но, вероятно, вечером это было бы довольно ярко. Подождав еще несколько секунд, пацан опять перевернул камень, и тот вновь озарился неярким светом.