Евгений Южин – Феникс (страница 28)

Наступила очередь монарха скорчить недовольную гримасу. Эта семейка принадлежала к своеобразной аристократической оппозиции, мечтавшей об избрании совсем другого сюзерена, и инцидент мог дать им лишние козыри.

— Может быть, не стоит сразу же приглашать его во дворец? Ты мог бы встретиться с ним в менее формальной обстановке.

— Сожалею, Ваше Величество. Но он находится под плотной опекой семьи Ур. Вы полагаете, что эти люди с давними претензиями к нам, можно сказать, семейной обидой — вы помните ту историю с женой Сама, — Ас поднял голову, всматриваясь в насупившегося монарха, — позволят вести переговоры через свою голову?

— Я к той истории не имею никакого отношения, — поморщилось Его Величество.

— Сам полагает, что монарх имеет отношение ко всему, что происходит на Мау.

— Сам знает, что Орден не подчиняется нам.

Ас примирительно поднял руки.

— Ваше Величество, последнее, что мне бы хотелось делать, это выступать за вашим столом в качестве адвоката семьи Ур. Я лишь хочу обратить ваше внимание на еще один аспект ситуации. Полагаю, что аудиенция Вашего Величества могла бы если не исправить, то сгладить эту давнюю напряженность.

Монарх задумался. Уры никогда не были семьей монарха. Однако они, кроме того, что из немногих аристократов, переживших Катастрофу, пользовались значительным авторитетом. Ана, дочь Сама, считалась, насколько он знал, одной из талантливейших скелле. Мало того, но именно Уры с их предприятиями в Радужном Разломе обладали достаточными средствами, чтобы влиять на выборы. Размышляя о возможных последствиях их приглашения, он между делом поинтересовался у замершего Аса:

— У Аны ведь был муж, насколько я помню?

— Совершенно верно. Из семьи Ум. Едва ли не более древней, чем сами Уры.

— И что с ним?

Ас удивленно посмотрел на сюзерена.

— Ничего, Ваше Величество. Жив, если вы это имеете в виду. Просто в свое время, когда Ана исчезла на несколько лет, он, видимо, посчитав себя свободным, позволил немного увлечься. Поэтому последовавшие при возвращении скелле переговоры о расторжении брака обошлись Урам относительно малой кровью.

— Любопытно. Скелле куда-то пропадала надолго?

— Да, Ваше Величество. Сожалею, но никаких подробностей нам не известно. В то время нас это вполне устраивало.

— Говорят, она очень красивая.

Ас кивнул:

— Правда, видел я ее довольно давно. Но наблюдатели докладывают, что выглядит она на много лет моложе, чем должна бы. Если она и вправду не изменилась, я бы не приглашал на аудиенцию вашу супругу.

Вопреки кажущейся недопустимой вольности в советах Аса монарх отнесся к ним с полным пониманием — его жена, довольно сильная скелле, отличалась совершенно не свойственной ее племени возбудимостью, когда речь шла о ревности к мужу в присутствии красивых женщин. Поскольку Его Величество, со своей стороны, большой верностью не отличался, данная особенность монаршей семейной жизни служила источником многочисленных интриг и приключений — иногда с жертвами. В данном случае замечание было вполне уместно.

Завтрак затянулся. Вид на далекий мост потерял утреннюю свежесть, крыши города, синее небо над ними и пролеты моста налились жаром, словно немного выцвели. Вода великой реки нет-нет да и поблескивала ослепительными зайчиками, прыгавшими по невысоким волнам. Прислуга за дверью, вся поголовно выкупленная заинтересованными семьями, вероятно, уже в панике сооружала в головах срочные депеши своим контактам. Пора было заканчивать, но монарх не спешил, и Ас понимал почему. Его Величество с трудом переваривал общение с теми, кто был ему неинтересен или неприятен, — большой недостаток для политика и простительная слабость для сюзерена. Так как скучных для монарха персонажей при дворе было большинство, каждая лишняя минута, проведенная Асом наедине с сюзереном, поднимала на недостижимую высоту его личный рейтинг, хотя и служила источником отложенной опасности.

— Ладно! — монарх хлопнул по столу ладонью, и тут же скрипнула приоткрываясь дверь, впустившая любопытную физиономию личного слуги Его Величества, — готовь. Но без лишнего шума — ты понимаешь?

— Конечно, Ваше Величество.

12

Три дня я просидел в усадьбе Сама, как кот в клетке на берегу сметанного моря. Храм был рядом, но отправиться к нему я не мог. Никто не держал меня, но вздумай я войти в него, полагаясь лишь на себя, и результат никто бы не смог предсказать. Ясно одно: будет удар колокола, водопад, потом я засну, и то, что будет происходить вокруг меня, уже не смогу контролировать. Мне так и виделась застывшая в задумчивости посреди обширной площади моя драгоценная тушка, окруженная маньяками, насильниками и убийцами, с вожделением ждущими момента, когда меня можно будет брать, что называется, тепленьким.

Ана достаточно оправилась, чтобы надолго пропадать из поместья вместе с отцом. На мое недовольство реакция была как на жалобы капризного ребенка, всеми правдами и неправдами заполучившего долгожданный игрушечный самосвал и теперь справедливо требующего такой же игрушечный экскаватор — надо же как-то грузить простаивающую технику!

— Илья, подожди. У семьи куча проблем — из-за тебя, между прочим. Не уладив их, мы вообще будем вынуждены убраться из Арракиса. Тебе это надо? — увещевала меня супруга.

Я принимал эти аргументы, так как подспудно как бы подразумевалось, что нам зачем-то надо оставаться здесь. С моей точки зрения, причина для этого одна — храм. Формально Ана не отказалась от своего запрета, но, по крайней мере, говорила так, как если бы было решено — я вновь отправлюсь туда.

Нельзя сказать, что я оставался затворником. Хотя Сам и сделал такую попытку — запереть беспокойного эля. На следующее утро после того длинного дня он объявил мне, что я должен оставаться в доме и никуда не выходить без его разрешения. Ничего не ответив, я с удивлением уставился на близкого родственника, вновь вспомнившего былые привычки. Ана, присутствовавшая при разговоре, в свою очередь, посмотрела на отца с непередаваемым выражением искреннего недоумения: «Папа? Ты это чего сказал»? Сам, почувствовав с запозданием некоторую избыточность, поспешил уточнить, что он лишь требует, в моих интересах, конечно, чтобы я покидал усадьбу исключительно с охраной. Лучше всего с Аной. Тогда я согласился. Мне казалось, что гулять по незнакомому городу и вправду сподручней с сопровождением — а кто может быть лучше моей скелле.

Однако скелле эта немедленно умчалась, забыв даже сообщить любимому супругу куда. Волей-неволей пришлось обрадовать незнакомого охранника, что мы отправляемся гулять, для того чтобы час спустя обнаружить себя окруженным любопытными зеваками, едва маленький отряд из пяти бойцов покинул ближайшие к площади проулки, по-прежнему оцепленные городской стражей. Знакомства с городом не получилось. О событиях накануне уже знал последний торговец лохами. Моя лысая макушка еще имела шанс затеряться в толпе — насколько я помнил, аборигены Угла предпочитали именно этот тип прически, но в компании с хмурыми бойцами Сама, которые понятия не имели о скрытом охранении и с удовольствием мутузили любого случайного зеваку, нарушившего, по их мнению, мое личное пространство, это было невозможно. Уже через несколько минут после того, как мы появились из-за спин городских стражей, мы были окружены толпой, понятия не имеющей, кто я такой, но увлеченно тем не менее преследующей наш маленький кортеж. Мне, привыкшему полагаться только на себя, было неуютно. Одиночество не страшило — оно лишь заставляло острее чувствовать и зорче видеть. Почему-то вспомнился один политик из земного прошлого, пытавшийся попить пива в заведении, памятном ему по его былым годам, под прицелом десятков камер и сотен глаз. Это было чудовищно! Пришлось возвращаться.

Чтобы избавиться от тяжкого липкого безделья, я попробовал уйти в другой мир, попытавшись найти мастерскую в довольно большом доме Сама и занявшись возней с сохранившейся коллекцией кристаллов. Но к моему огорчению, ничего подобного не обнаружилось. Нет, конечно, наличествовала небольшая каморка, забитая плотницким, в основном, инструментом, но для тонкой работы с нежными кристаллами он не годился, а отправлявшийся в поездку сюда тот Илья почти ничего не помнил и не озаботился даже тем, чтобы прихватить инструмент, хранившийся в останках самолета.

Обследование близлежащих к площади проулков подарило мне еще день. Я выползал туда без охраны, но в пыльной тишине обезлюдевших проходов вынужденно обращал на себя внимание всех, кто меня замечал, — городских стражей, жителей окружающих домов или их прислуги, непонятных мне таких же одиноких, как и я, случайных прохожих. Радовало лишь то, что они не толпились вокруг, выпучив глаза и раскрыв рты, и то хорошо.

Наконец, на третий день, уже окончательно одуревшего от безделья в десятке метров от плиты храма, меня позвали, когда я задумчиво созерцал древний корабль, размышляя над тем, что если сейчас и засну прямо на площади, то вряд ли найдется поблизости кто-либо, кто рискнет подойти. Молодой парень, дежуривший у ворот в ночь, когда я неудачно решил прогуляться, окликнул меня, приближаясь:

— Хозяин!

Я поинтересовался, рассматривая его чем-то довольную физиономию: