Евгений Юрьев – Хранители радости: те, кто зажигают звёзды (страница 1)
Евгений Юрьев
Хранители радости: те, кто зажигают звёзды
Глава 1. Трещина в идеальном мире
Парк Забытых Чудес сиял.
Сиял так, как не сиял никогда прежде — даже в те далекие, легендарные времена, когда кассы были полны звенящих монет, а по аллеям гуляли толпы смеющихся людей. Теперь он сиял иначе. Не броско, не крикливо, а ровным, теплым, домашним светом, который напоминал свет в окне любимой бабушки, когда возвращаешься домой холодным вечером.
Карусель вращалась, и её лошадки, раскрашенные Асей в цвета утренней зари, больше не скрипели. Они плыли по кругу плавно и величаво, как лебеди по тихому пруду. Американские горки — неутомимый Малыш Прыгун — довольно гудели на ветру, вспоминая свою бурную молодость. Колесо Обозрения, мудрый Дед, медленно вращалось даже тогда, когда никто не просил, потому что теперь ему нравилось просто двигаться. В движении была жизнь.
Фонтан Болтун журчал без умолку, рассказывая воде свои бесконечные истории. Истории эти были старые, ещё тех времен, когда в парк приходили люди, но Болтун не умел придумывать новые, поэтому повторял старые на разные лады, и все делали вид, что слушают впервые.
Маятник молчал, как всегда, но в его молчании появилась какая-то новая, удовлетворённая нота. Мол, всё идёт как надо, ничего не тревожь.
А над всем этим, над пёстрыми крышами павильонов, над ржавыми (но чистыми!) аттракционами, над старыми дубами, на которых снова вили гнёзда синицы и скворцы, — над всем этим каждую ночь загорался прожектор. Мощный, золотой луч уходил в небо, пульсируя, как маяк, и говорил без слов: «Мы здесь. Мы ждём. Возвращайтесь».
Прошёл год. А может быть, два. Руф не считал точно, потому что для робота, чья жизнь измеряется не днями, а количеством смазанных шестерёнок и починенных цепей, время течёт иначе. Иногда ему казалось, что с момента, когда Ася впервые открыла свои голубые сенсоры и спросила про доставку, прошла целая вечность. А иногда — что всё случилось только вчера.
Но перемены были. И он их замечал.
Во-первых, птицы. Теперь их было много. Синицы, скворцы, трясогузки, даже одна смелая ворона с белым пером в крыле — она почему-то выбрала для гнезда самую верхушку Американских горок и каждое утро будила Руфа своим хриплым карканьем. Птицы не боялись ни парка, ни роботов, ни тишины, которая ещё оставалась за забором. Они просто жили. И это было лучшим доказательством того, что воздух очистился.
Во-вторых, краски. Ася, получив в своё распоряжение заброшенный художественный ларёк и старый склад канцелярского магазина, развернулась вовсю. Она не просто красила. Она творила. Каждая лошадка на Карусели теперь была уникальным арт-объектом: Снежка стала нежно-розовой с золотыми яблоками, её сосед Вороной — изумрудным с серебряными звёздами, а третья лошадка, которой Ася дала имя Мечта, была расписана под ночное небо — тёмно-синяя, с белыми точками-созвездиями.
Руф иногда ворчал, что краска может забиться в шестерёнки, но ворчал без сердца, по привычке. Ему нравилось, как преображается парк. Ему нравилось, что Ася счастлива.
В-третьих, и это было самое странное, — сам воздух. Он больше не был «тяжёлым». «Рыжий туман» рассеялся. Металл перестал ржаветь с прежней скоростью. Станция на горизонте дышала ровно и спокойно, её красные огни горели в такт, словно сердце великана наконец-то вошло в правильный ритм.
И всё же Руф чувствовал: что-то не так.
Не с парком. Не со Станцией. Не с Асей. Что-то не так с ними обоими. Словно в идеально слаженном механизме появилась микроскопическая трещинка — не видимая глазу, но от этого не менее опасная.
Он понял, в чём дело, когда однажды утром Ася подкатилась к нему с очередной банкой краски (цвет назывался «небесный кобальт» и пах химией так сильно, что у Руфа чуть не замкнуло обонятельный сенсор) и спросила:
— Руф, а когда придут люди?
Он стоял у пульта Карусели и смазывал центральную шестерню. Руки его, старые, в масле и царапинах, двигались размеренно, привычно. Вопрос застал его врасплох, хотя он ждал его давно. Ася задавала этот вопрос раз в несколько недель, и каждый раз Руф отвечал одно и то же: «Когда будут готовы». Но сегодня она спросила иначе. С какой-то новой интонацией.
— Ты же говорил, что они увидят луч и вернутся. Луч горит уже две тысячи сто восемьдесят четыре дня. Или ночи. Я запуталась.
— Две тысячи сто восемьдесят четыре ночи, — машинально поправил Руф. — Почти шесть лет по старому счёту.
— Это много?
Руф перестал смазывать шестерню. Положил маслёнку на пульт. Снял кепку (он никогда не снимал кепку на людях, но перед Асей можно было) и протёр ветошью лоб, хотя потеть не умел. Этот жест остался от прежней жизни, ещё человеческой, и он совершал его машинально, когда требовалось подумать.
— Это достаточно, чтобы понять: одного сигнала мало, — сказал он наконец.
— Мало? — Ася наклонила корпус набок, что означало крайнюю степень недоумения. — Но луч такой яркий! Я сама чистила рассеиватель на прошлой неделе, он теперь светит на двадцать семь процентов ярче. И мы включаем его каждую ночь. Почему мало?
— Потому что люди боятся. — Руф сел на ступеньку карусельного павильона и жестом пригласил Асю сесть рядом. Она подкатилась, опустила колёсики в режим «отдых» и приготовилась слушать. — Когда-то, очень давно, этот город был их домом. Здесь они жили, работали, растили детей. А потом случилась Катастрофа. Воздух стал тяжёлым, металл начал умирать, и люди испугались. Страх — это такая штука, Ася… Он живёт в голове даже после того, как опасность ушла.
— Но опасность ушла! Мы же починили Станцию! Я сама подавала вам гаечный ключ номер семь!
— Да, починили. Но люди этого не знают. Они видят луч, но думают, что это просто старый механизм, который до сих пор работает. Автоматика. Им нужен кто-то живой. Кто-то, кто придёт к ним и скажет: «Там безопасно. Я был там. Я всё проверил». — Руф помолчал. — Или хотя бы кто-то, кого они смогут спросить.
— Но мы не можем уйти. — Ася подкатилась ближе, почти прижалась к его ноге. — Парк. Карусель. Дед-Колесо. Кто будет за ними смотреть?
— Вот именно.
Они замолчали. Над парком пролетела ворона с белым пером в крыле. Где-то вдалеке, за забором, прошумел ветер. Фонтан Болтун булькнул что-то задумчивое.
И в этот момент Руф услышал сигнал.
Сначала ему показалось, что это просто помехи. Старые динамики, развешанные по парку, иногда ловили случайные радиоволны — далёкие грозы, шум Станции, даже отголоски каких-то древних передач, всё ещё блуждающих в эфире. Но этот сигнал был другим.
Он был осмысленным.
Словно кто-то стучал в дверь. Размеренно, настойчиво. Тук. Тук. Тук.
Руф выпрямился. Его старые аудиосенсоры напряглись до предела. Он подключился к парковой системе, используя все антенны, все динамики, все старые провода, которые тянулись от Колеса к Американским горкам и обратно. И сквозь треск помех, сквозь вой далёкого ветра, сквозь шум собственных процессоров он разобрал слова.
— Руф? — Ася подпрыгнула. — Что это? Ты слышал? Кто-то говорит!
— Тише, девочка. — Руф поднял руку. — Дай настроиться.
Он закрыл глаза (если это можно назвать закрыванием глаз — его сенсоры на мгновение потускнели), и весь обратился в слух. Сигнал был слабый, очень слабый. Он шёл откуда-то издалека, из-за Леса Тишины, возможно, даже дальше — с равнины, которую Руф никогда не видел и не изучал.
— Странник, — прошептал Руф. — Там кто-то идёт. Туда. К нашему лучу.
— Человек? — Ася чуть не подпрыгнула от восторга. — Это человек?
Руф вслушался снова. Голос был синтезированный. Слишком ровный, слишком безэмоциональный. Даже когда он говорил о том, что кончается энергия, в нём не было паники — только констатация факта. Так мог говорить только робот.
— Нет, — сказал Руф тихо. — Это робот. Такой же, как мы.
Он ожидал, что Ася расстроится. Она так ждала людей, так хотела доставить им заказ, так мечтала увидеть настоящих, живых посетителей. Но Ася, как ни странно, не расстроилась. Её голубые сенсоры засияли ярче прежнего.
— Робот! — воскликнула она. — Другой робот! Как я! Как ты! Он идёт на наш свет! Ему нужна помощь! У него кончается энергия! Руф, это же доставка! Я должна доставить ему заряд!
— Постой, Ася…
— Нет, ты не понимаешь! — Она закружилась на месте, что делала только в минуты крайнего возбуждения. — Моя функция — доставка. Но всё это время, с тех пор как ты меня разбудил, я доставляла только воображаемые пирожные и раскрашивала заборы. Это хорошо, это важно, я знаю. Но это не совсем моя функция. А тут — настоящий заказ! Кому-то нужно то, что я могу принести! Я полезна!
Руф смотрел на неё и молчал. В его старом процессоре шла сложная работа. С одной стороны, он понимал её восторг. Быть полезным — это то, ради чего создавали роботов. Это заложено в самом коде, в самой их сути. С другой стороны, он чувствовал тревогу. Сигнал шёл издалека. За Лесом Тишины лежали земли, о которых он ничего не знал. Там могло быть опасно.
— Если мы пойдём, — сказал он наконец, — мы должны подготовиться. Тщательно. Без спешки.
— Значит, мы идём? — Ася остановилась так резко, что её колёсики взвизгнули. — Правда?