Евгений Вышенков – Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР (страница 41)

Время было бестолковое – многое делали не зачем, а потому, что идея пришла в голову. Как-то на стрелку плевую пришли втроем – смотрим, вокруг братва напряженная собирается. Хорошо, что к нам наш знакомый боксер подошел от них и говорит: «А я думаю, что рожи знакомые, хорошо, вспомнил, а то вас гасить уже собрались». Так что особенного братства не наблюдал. Как-то на нас с двумя «калашами» прыгнули – опять же хорошо, что меня боксер знакомый признал. После этого пошли на Сенной рынок – там знакомые парни «воркутинские» промышляли. Говорим, а где ствол купить можно? Они, мол, вон спекулянты стоят, у них газовое оружие, переделанное под боевое. Мы подошли – спросили – они подтвердили – мы в бороду дали им и стволы забрали.

Так покуролесили немного, а потом прибились к солидным грядкам, где вертикаль, дисциплина. Так что с 1988 года уже все те спортсмены, кто хотел, могли влиться в рэкет, а пальба началась где-то с 1992–1993 года. Мне кажется, начали стрелять не боксеры, а тот, кто уступал спортсменам в единоборстве. А после первых залпов стало ясно, что смит-вессон – аргумент посильнее правильно летящего кулака.

Всего через пару лет ствол у братвы на заднем сиденье автомобиля будет выглядеть так же естественно, как бутылка газировки. Одно из свидетельств этому – подслушанный в 1991 году телефонный разговор одного бригадира и сохранившийся до сегодняшнего дня в виде стенограммы (приведена дословно):

Инициатор разговора Кира – жена «МН», просит «МН» купить сыну жвачку, затем передает трубку сыну – «А»:

А – Папа, купи мне жвачку и автомат.

МН – Зачем тебе автомат?

А – Такой же, как у тебя в машине лежит.

МН – Это не автомат, а пистолет.

А – Пистолет.

МН – Хорошо.

Сегодня многие из тех, кто вновь стали нормальными людьми, не знают, что теперь рассказать детям.

Бунт староверов

Наконец августовский путч 1991 года расставил знаки препинания в нужных местах.

Мы приехали утром на работу в уголовный розыск – все такие возбужденные. Ничего никто не понимает, но интересно жутко. Походили, пообменивались одинаковыми бреднями и ждем приказов. И их дали. Оружие сдать, каждому найти бутылку с бензином и держать ее возле сейфов с делами агентов на пожарный случай, если революционные массы ворвутся и начнут все крушить и грабить. Задумчивые, мы разбрелись по кабинетам. Не то чтобы мы были за путч или против него, просто в этом было что-то позорное. Сдались еще до того, как противник стал атаковать.

Поматерясь, перекрестясь, наша группа «ух» пошла прогуляться по Невскому, чтобы хоть не сидеть в ожидании разъяренной толпы.

Невский же жил своей обычной жизнью, и все шло своим чередом. Карманники крали, жулики облапошивали, спекулянты наживались. Центровой Ленин, как всегда, скупал валюту на Думе. Никакой политики, только нажива. Раздав кому-то затрещины и поболтав с солидными аферистами, мы припарковались к гостинице «Астория». Это сегодня там типично шикарно-дорого, а тогда туда, кроме элитных проституток и дипломатов, мало кого пускали.

На первом этаже, за столиками, мы наткнулись на два бодрых коллектива. Там уже заседало несколько омоновцев и «воркутинских». Это сейчас ОМОН – чуть ли не под 500 человек, а тогда их было не больше 20. Все мастера спорта, рыцари, все без лат весили за 100 кг. Во главе их сидел Нестеров, а на правой ноге у берца красиво был на специальном ремне подвешен нож неимоверной строгости. Рядом в кожанках раздольно разлеглась братва. О чем-то терли, и причем общественно значимом.

Завидя нас, все обрадовались и без вступления начали задавать единственный вопрос: «По каким улицам в Ленинград войдут танки?» Мы отшучивались – где мы, а где танки. Больше смеялись над ними. Кто-то подкалывал, что надо сначала узнать толщину брони, потому как клинок Нестерова может не пробить башню.

«Воркутинские» разозлились. Старший из них, чтобы прервать сарказм, четко и коротко сформулировал их цели и задачи.

Оказалось, что возле здания городской прокуратуры на углу Исаакиевской площади и улицы, названной в честь декабриста Якубовича, стоят их машины. А в машинах тех своего часа дожидаются несколько гранатометов и прочее нужное. И если они узнают, как будут заходить танки, то среди них есть парень-афганец. Он подобьет первый танк и последний, остальное дело техники тех, кто вооружен «калашами».

До меня дошло, что они серьезно. И ни у омоновцев, ни у нас не возникло мысли пойти и их разоружить. Они тупо знали, что ортодоксальные коммунисты вернут все обратно. Для кого-то это был конец демократии, для них – конец гуляйполя.

А напротив Мариинского дворца уже собирались какие-то студенты, демократично настроенные обыватели, чуть ли не уличные музыканты. Чуть позже они начнут сооружать смешные баррикады из раскладушек и табуреток. Очевидно, чтобы поставить заслон военщине. Молодежь была реально идейная. Там выступал Собчак, и на Красную Пресню это было совсем не похоже.

В Ленинграде было под 20 тысяч милиционеров, дивизия внутренних войск 5402 стояла возле Эрмитажа на улице Халтурина, ныне Миллионной. Четыре этажа Большого дома набиты сотрудниками Комитета государственной безопасности. У всех них не то что табельные пистолеты Макарова, а пулеметы в дежурных частях. И все, судя по всему, разоружены и только и готовы, что поджечь архивы. А передо мной сидела горстка спортсменов, готовая воевать, то есть жертвовать жизнью. Раз так, то это и есть настоящая власть, на тот момент единственная. А раз так, то она имеет право на царство.

На особняке, где до сих пор располагается Городская прокуратура, есть памятная доска: «Здесь жил и умер Казимир Малевич». Тогда ее еще не было, но именно в этом месте стояли те машины «воркутинских», набитые оружием. Это символично вяжется с его «Черным квадратом» – предреволюционной картиной, имеющей глубочайший смысл. Черный квадрат – это портал в совершенно другой мир. Можно сказать, что оттуда надвигалась нехорошая энергия. Вскоре всех засосет в эту дыру, как это случилось после 1917-го.

Игорь КАРПОВ

Путч еще как помню. Летим с дискотеки с приятелем фарцовщиком. Это было на взморье, рядом с шалашом Ленина. На Исаакий подъезжаем, чтобы иностранцам что-то продать, а там как в фильмах про революцию – все какие-то с красными бантиками, чуть ли не баррикады из какой-то мебели. Мы опешили, озираемся, интересно же. Нас останавливают на патруль похожие, но не патруль, а какие-то штатские, а с ними мент. И главное, говорят: «Подвезите женщину в Смольный». Ну кино, и только. Я ее повез, спрашиваю, а что происходит? Она так ошарашенно на меня: «А вы что, не знаете?!» Я замолчал, еду, анализирую – на праздник не похоже. Может, Аврора снова выстрелила?

Ольга СЛОБОДСКАЯ

После того как утром 19 августа 91-го нам объявили о путче, я попыталась позвонить хоть кому-то в Москву, но все и везде было занято. Наверняка перерубали связь. 20 августа 1991 года я пришла к Мариинскому дворцу. Информации никакой, ну, может быть, какие-то листовки. Но что там правда, а что – нет? Мне – 24 года, я секретарь Ленинградского рок-клуба.

Мы не организовывались же. Кто-то и из рок-клуба периодически приходил, уходил. Это потом уже на площади выступил Собчак. А тогда мы все это сумбурно обсуждали, мы же ужепрошли перестройку и, по ощущениям, двигались вперед. Вот чуть-чуть – все будет хорошо, а тут вдруг – бац, и категорически назад. Смотрели на это как на реванш коммунистов и чекистов.

Что говорили друг другу, слабо помню, я не часто возвращаюсь в прошлое – долгая память хуже сифилиса. Но были тогда все довольно сосредоточенные. Мои два приятеля боялись, что скоро начнется реальный махач. Мы не о танках думали, а о саперных лопатках. Со спортивной подготовкой у нас было не очень. Вот они и предложили мне, что если начнется, то буквально возьмут меня за руки и за ноги да закинут в витрину гостиницы «Астория». Там же иностранцы, а к интуристам солдаты не сунутся. А я им отвечала, что порежусь.

Георгий ПУГАЧЕВ

В конце 80-х я работал в Управлении уголовного розыска Ленинграда и загремел. После суда меня направили в колонию Нижнего Тагила для бывших сотрудников. В 1991 году туда привезли известного всем зятя Брежнева Николая Чурбанова, который, как известно, был арестован еще в 1987 году, а после получил 12 лет. Любопытно – мне тоже отмерили 12 лет, а натворил я поменее.

Тогда в Тагиле сидело много маститых фигур – по краснодарскому, узбекскому делам.

18 августа 1991 года поздно вечером, после отбоя, они все собрались в клубе колонии. За столом сидели: бывший генерал Чурбанов, его кореш – бывший генерал МВД Калинин, бывший заместитель министра МВД Узбекистана Бегельман, бывший первый секретарь ЦК КПСС Узбекистана Усманходжаев, бывшие полковники из Краснодара. Они пили чай, спорили о судьбе России.

В этот момент к ним вошел начальник колонии – полковник Иван Жарков – человек нрава крутого. Настоящий хозяин. Фильмы про сталинские лагеря с него снимать можно.

Никто не встал при его появлении. Он с ухмылкой спросил: «Ну что, сколько мне отмерили срока, если ваша возьмет? Небось на всю катушку – пятнадцать?»

– Ты нам, Иван Данилович, ничего плохого не сделал. Получишь свою пятерочку, – ответил ему Чурбанов.