Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 46)

— Вот турок! Крути, Пучков, а то всем нам в дубе кранты!

Когда они поднялись наверх и закрепились железной лапой за срез ствола, Жданов первый спрыгнул в широкий желоб, неизвестно кем проделанный в торце кольцевой стены. Верхушки у дуба не было, а когда они посмотрели вокруг на море блестящих листьев, то увидели, что дерево, на котором они стояли, в этом лесу не единственное. Словно башни, поднимались среди листвы ровно спиленные вершины дубов. Некоторые были с зубцами, в других они разглядели маленькие квадраты бойниц.

— Лес-крепость, вот что это такое. Сколько сторожевых башен! — Пучков на пальцах стал пересчитывать выступающие спиленные вершины, но сбился и перестал.

— Больше похоже на укрепленные острова на зеленом море,— ответил на это Зискинд.

— Н-да,— Жданов почесал подбородок, потом уперся руками в борт.

Капитан, прикрывая глаза от света сложенной козырьком ладонью, смотрел в зеленую даль.

— Что видно? — спросил его Жданов.

— Солнце, листья, дорогу,— сказал Капитан.— Пыль на дороге.

— Пыль?

— Анна Павловна обнимает за плечи человека на велосипеде. На спицах радуга. Они приближаются к высокому дому... Нет, не к дому, для дома он слишком тяжел... Вокруг ров, моста через ров не видно. Не доехали. Остановились. Бросили велосипед у обочины. Она смеется. Он срывает виноградную гроздь. Дает ей. Она вплетает ее себе в волосы. Он падает перед ней на колени. Она тоже. Он... Она... Солнце. Слишком слепит. Какие-то темные тени.

— Это он?

— Да.

— И лицо у него такое худое, нос острый и усы кольцами?

— Да, красивое.

— Цепеш, так я и знал.

Зискинд вдруг засмеялся, сначала тихо, будто подслушал внутри себя какую-то веселую мысль, потом громче, и смех его покатился по кипящему серебру листвы — туда, где кончался лес, туда, где продолжалась дорога, туда, где брошенный на дороге велосипед затягивала теплая пыль. Смех кончился как и начался — вдруг. Зискинд сказал:

— Пир нищих. Вход по билетам. Капитан, у тебя зренье чайки, посмотри, только очень внимательно, какого цвета виноград в ее волосах? Не красного?

— Солнце,— сказал Капитан.— Оно здесь рано садится.

— Солнце? — переспросил Жданов и нервным движением руки выдернул из-под пояса рукопись.— Солнце, солнце...— Он отбрасывал за листом лист, и они, словно бумажные птицы, летели на солнечный свет.— Вот! — Он наконец нашел, что искал и стал читать сбивчиво и неровно:

— Валахия! Ты лежишь между землей Палестины и дыханием индийских слонов, между плеском варяжских весел... Так, так, это скучно. Ага, вот... Небо твое твердо, как кость, и солнце твое быстро, как пуля. И любовь, сжигающая дотла виноградники и убивающая в богах богов, царей в царях, нищих в нищих, и оставляющая в живых лишь губы, кожу, воспаленные от горячки веки, ходит, прислушиваясь к сердцам и разделяя на сильных и слабых, живых и мертвых. Валахия! Есть ли ты на земле, или имя твое лишь вышитый на саване знак, к которому стремятся... Ну и так далее.

— Я думаю,— сказал Зискинд,— ключевые слова в этом тексте — кость, пуля и саван. Это сочинил Кишкан?

— Вряд ли.— Жданов тряхнул мешком, который неизвестно зачем таскал с собой.— Наверно, украл у кого-нибудь из этих.

— А, может, это как в лотерее? — Пучков держал перед глазами билет.— Кому повезет? Анне Павловне повезло, у нее счастливый.

— А кукушка? — завертел головой Зискинд.— Ей она что, не куковала?

— Ну, кукушка,— сказал Капитан.— Ржавая бесчувственная механика.

— Все равно,— не сдавался Зискинд,— какое счастье, когда знаешь, что за пазухой у любовника нож? Красивый, усы кольцами...— Зискинд хмыкнул.— Это же профессиональный убийца, соблазнитель, Синяя Борода. Он же ее загипнотизировал, неужели не ясно?

— Не знаю,— сказал Капитан. Потом снова посмотрел вдаль.— Велосипеда нет. Дорога пустая. Мост через ров опущен.

— Они в замке, мы еще можем успеть.— Зискинд поднял кулак и погрозил точке у горизонта.— Вперед! — Он занес ногу над выступом желоба и посмотрел на стоящих рядом.

— Ну что же ты,— сказал Жданов.— Сигай вперед! — Он выхватил из серебрящейся зелени похожий на череп желудь и подбросил его на ладони.— Ты еще можешь успеть.

Зискинд убрал ногу с выступа.

— Действительно, не подумал.— Зискинд потянул носом воздух.— Где-то горит.—- Он потянул еще.— Показалось. Да, Жданов, все забываю спросить. Ты что, в обмен на штаны предложил Анну Павловну?

Жданов пожал плечами.

— Разве это важно? Сейчас самое главное — как нам отсюда слезть. В принципе, можно и не слезать, а переходить от дерева к дереву по ветвям. У кого-нибудь есть опыт ходьбы по канату?

— Я моряк,— сказал Капитан,— я умею.

— Я тоже,— сказал Пучков.— Пять лет стажа, ремонтник, высоковольтные линии. Урал, Сибирь, Дальний Восток.

— Добровольно или статья?

— По путевке,— сказал Пучков.

— Похвально,— кивнул Жданов.— А ты?

Все посмотрели на Зискинда.

— Не знаю,— он елозил ребром каблука по желобу,— я не пробовал.

— Да-а! — Жданов набрал полный рот слюны и сплюнул за деревянный борт.— Придется тебя оставить.

— Я...— Зискинд отчаянно тряхнул головой и в такт притопнул ботинком.— Я пойду.

И тут все четверо одновременно, как по команде, принюхались.

— Горим? — В рыжих зрачках Зискинда запрыгали безумные искры какого-то будущего пожара.

Над широким открытым жерлом, над проваливающейся в глубину темнотой тонкими прозрачными завитками тянулся дым. Воздух над срезом дрожал. Белые молекулы пыли, караморы, воздушные паучки, перепуганные летучие мыши, листы Кишкановой рукописи, ночные бабочки, моли, в каплях смолы паутина — все это взлетало над деревом и пряталось под пологом леса.

— Интересный состав.— Пучков небольшими вдохами изучал дымовую структуру.— Древесина, немного эфирных масел, жженая кость, порох...

— Чертов турок! — Жданов перекрестился и, заглянув в сочащуюся дымком темноту, прокричал: — Эй, хаси! Что новенького на птичьем рынке? Почем нынче почтовые голубки?

Дым повалил гуще.

— Все. Медлить больше нельзя, уходим.— И Жданов, подавая пример — по веткам, по веткам — с гремучим мешком на плече уже скользил, яко посуху, по зеленым колышущимся волнам, все дальше отдаляясь от края.

Капитан ступил на край осторожно, покачался на пружинящей ветви, задумался. Не о смерти он думал. Смерть была для него всего лишь мелкой чернильной помаркой, застывшей каплей свинца в месте, где сходились дороги. Как этот тяжелый дом в сторожевом кольце виноградников, что питается пылью дорожной и одинокими путниками, бредущими и едущими в пыли. Думал Капитан о дорогах, которые ведут к смерти и которые по-старинке кое-кто еще называет „жизнь". Потом он посмотрел поверх леса на волнистые пряди неба и запутавшихся в них птиц. Он сделал глоток из трубки. Сладко и горячо. Вокруг говорили листья. Кора под подошвами была теплой. Тело — легким. Он увидел большую плоскую равнину земли, замкнутую петлей горизонта. Высокие пенные буруны поднимались от китовых хвостов. Пена таяла на стеклянной сфере и гасила мелкие звезды. Он закрыл глаза. Стало темно и тихо. В темноте никого не было.

В спину ему, нервничая и хрипя, дышал Пучков. Капитан сделал рукой отмашку, перешел на соседнюю ветку и пропустил Пучкова вперед. Тот бросился догонять Жданова.

— Правее,— крикнул ему Капитан,— под листьями обломана ветка.

Жданов был уже далеко. Он, как океанский пловец, то проваливался с головой в бездну, и тогда в бурлящем водовороте ворочался лишь пузырь мешка, то взлетал на гребешках волн — опеленутый в свет заката дельфин, играющий с блуждающей миной. Он далеко обходил зубчатые фигуры башен и делался меньше и меньше, из человека превращаясь в сверчка.

Пучков бежал не так шибко. Он то и дело медлил, вставал на четвереньки и останавливался. Пять лет стажа за Уральским хребтом — невеликий срок, чтобы так, как Жданов, играючи, скакать по паутине ветвей.

Капитан обернулся и увидел, как плачет Зискинд. Он стоял на краю башни, дым ел глаза, руки, как крылья,— раскинуты летучим крестом, но налитое страхом тело было якорем и не давало взлететь.

— Не могу.— Лицо его стало черным от копоти и в профиль походило на лицо воина-эфиопа, оплакивающего гибель вождя.

— Мне тоже было сначала страшно,— сказал Капитан.— Это проходит, когда делаешь первый шаг. Главное — первый шаг, а после нога сама знает, куда ступить.

— Дай руку,— попросил Зискинд.

— Знаю,— сказал Капитан весело.— Я понесу тебя на себе. Дело знакомое. Однажды я вплавь волок нашего замполита Лещенко от банки Сторожевой до Адмиральской косы. Два часа волок. Чуть сам раз пять не утоп. Но самое смешное не в этом. Самое смешное — когда я вытащил его на косу, он был уже час как мертвый.

— Да?— Зискинд качнулся, тело его неловко накренилось, но широкая спина Капитана была уже перед ним.

— Курс норд-норд-ост, Зискинд. А ты ничего, не такой свинцовый, как замполит. Дойдем.

Когда они обошли стороной с полдесятка сторожевых башен, за спинами их послышался свист. Он вырос, как звуковая гора, он с яростью проламывал уши, сминал внутренности, вспять направлял кровь. Зискинд раскрошил себе клык, зубное крошево покрыло голову Капитана, и он стал как седой.

— Что там? — Капитан оглянулся. Зискинд, утопив голову в капитанской спине, так ее и не оторвал.

А там, над верхушкой дуба, потонувшей в пороховом дыму, над площадкой кругового обзора ослепительной косморамы мира в небо вытянулась огненная стрела, исперченная червоточиной копоти. На острие стрелы, как на умный палец жонглера, был посажен воздушный шарик, и с его чугунного бока, проливая из глазниц пустоту, им слала свой поцелуй смерть. Шарик был уже маленький, не больше детского кулачка, и чем выше его уносила стрела, тем становился меньше, и где-то в молочной тиши, там, где кончается ветер и начинаются первые звезды, красное древко переломилось и стрела повернула вниз.