Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 10)

На праздники выдалась летная погода. Голубело небо, облака плыли по нему раздерганные, как вата, на клочья. С рассветом прогревали моторы на дежурных истребителях. Как всегда, на звук моторов обрушились финские снаряды, они рвались в северной части поля, и работавшие там бойцы попрятались кто куда. Разрывы снарядов стали перемещаться южнее, а в этой части поля ползал каток, утюжа набросанный в воронки грунт. Митя Шилин, водитель катка, сидел на открытом сиденье спиной к разрывам, не видел их и, похоже, за тарахтеньем двигателя не слышал. Ему кричали с кромки поля, руками махали — Шилин не слышал и по сторонам не глядел, знай себе орудовал рычагами, утюжил воронки. Вдруг он схватился за грудь, сполз с сиденья набок, упал лицом вниз на утрамбованную катком землю. Когда подбежали к нему, Шилину помощь уже не требовалась. А каток полз сам по себе, пока не провалился косо в воронку на краю поля.

Вдруг ударили зенитки, и с востока, со стороны взошедшего холодного солнца, выскочило звено „фоккеров“. Оно сделало круг над аэродромом, строча из пулеметов, стало заходить на второй круг, но уже взлетела им наперерез пара дежурных „чаек". Зенитки разом умолкли. Сергей с лесной опушки смотрел на круговерть воздушного боя. Душа замирала при мысли, что вдруг откажут пулеметы на его „чайке". Ведь он впервые видел, как дерется вооруженный им самолет, — на дальних бомбардировщиках такого не увидишь. Когда один из „фоккеров" вывалился из клубка самолетов и, прочертив небо черным дымом, стал падать, исчез за кронами сосен, Сергей Беспалов обо всем позабыл — выскочил на поле, потрясая руками и выкрикивая что-то радостное и бессвязное.

К вечеру выпал первый снег. В землянке жарко гудела печка-времянка. Спорили, которой по счету была сбитая утром финская машина. Кто говорил — тридцать восьмая, а кто — сороковая.

Спустился в землянку командир роты, сел к печке, шевеля пальцами у красного зева открытой дверцы. Сказал:

— Ну что, хлопцы, укладывайте вещички. Скоро уйдем с Гангута.

— Ка-ак это „уйдем"? — посыпались вопросы. — Почему? Куда?

— Есть приказ ставки .— эвакуировать Ханко. Обстановка так складывается: все силы под Ленинград.

Вечером 21 ноября часть аэродромной команды ушла с Ханко, в их числе и Сергей Беспалов. Транспорт, принявший гангутцев в свой устланный грязным сеном трюм, в долгой довоенной жизни назывался „Майя". Сразу по выходе из гавани, за волноломом, „Майя" принялась судорожно переваливаться с борта на борт. Сергей маялся, маялся, перекатываясь на сене, как куль, — и среди ночи не выдержал. Кое-как поднялся по трапу на верхнюю палубу, ухватился за обледенелый фальшборт. После рвоты полегчало. Осатанелый ветер бил в лицо снежной крупой. „Майя" шла без огней. Сергей знал, что сопровождали транспорт несколько кораблей, но и они шли без огней, не видно их было в темном штормующем море.

Сереньким утром сквозь снежный заряд вошли „Майя" и корабли конвоя на рейд острова Гогланд. Тут предстояло отдышаться, отстояться до вечера, перед тем как совершить второй ночной прыжок — до Кронштадта. И стало известно, что ночью напоролись на плавающие мины и погибли сетевой заградитель „Азимут" и один из тральщиков. Финский залив был набит минами, как суп клецками. Уже много, говорили, подорвалось кораблей на трудном пути исхода. А „Майе" повезло. Повезло Сергею.

Ему и впоследствии везло, когда ледяной блокадной зимой он оказался на Новоладожском аэродромном узле. Тут базировалась авиагруппа истребителей, прикрывающая Дорогу жизни.

Летчикам полагалась повышенная норма питания, а техсоставу — другая, только-только позволяющая поддерживать жизнь. Сергей держался, может, получше, чем иные технари. Был он от природы-матушки крепок. Комиссар подметил его наклонности и выдвинул Сергея в комсорги. Тоже, значит, и это доверие помогало сержанту Беспалову восполнять политическим усердием острую нехватку витаминов и калорий.

Усердие не осталось незамеченным. Летом сорок второго Сергея приняли в партию, а в начале осени направили в Ленинград на ускоренные курсы политработников. Весной сорок третьего, к началу новой кампании, он был

выпущен с курсов в звании младшего лейтенанта и назначен замполитом роты аэродромного обслуживания на островок в Финском заливе, где обосновалась маневренная база Балтфлота.

Шла замена истребителей — вместо „ишачков" и „чаек“, отлетавших свое, входили в строй Ла-5 — „лавочкины“, машины с хорошей скоростью и сильным вооружением. Молодой замполит, можно сказать, всю душу вкладывал в обслуживание новых машин. Со строгостью, но и с заботой воспитывал личный состав, о лучших бойцах писал заметки в газету „Летчик Балтики". У него стиль был немного торжественный и идеологически правильный.

Осенью сорок четвертого авиаполк перебазировался под Таллин, только что освобожденный войсками Ленфронта. А конец войны застал лейтенанта Беспалова в портовом городе Кольберге (он же — польский Колобжег). Вот куда ястребки залетели.

Да, повезло Сергею. Всю войну отгрохал, не сгинул на погибельных островах, выжил в блокаду, и не покалечило его под бесчисленными бомбежками. Был он высокий, с густой коричневой шевелюрой, с рыжеватыми усами, отпущенными под конец войны. Такой ладный офицер, у начальства на хорошем счету. В сорок шестом ему присвоили старшего лейтенанта и назначили замполитом батальона аэродромного обслуживания. У него теперь — впервые в жизни — была своя комната в военном городке на косе напротив Пиллау. В этом приземистом городе, ястребиным клювом нависшем над оконечностью косы, Сергей бывал часто: то по делам в штабе ВВС флота, то в редакции флотской, газеты „Страж Балтики", то — по субботам — в Доме офицеров.

Так прошло почти три года. За это время Пиллау переименовали в Балтийск, а нашего героя произвели в капитаны.

Однажды, поужинав с приятелями в ресторане Дома офицеров, капитан Беспалов заглянул в зал, где гремела радиола. Кружились пары — черные тужурки и цветные платья. У стенки стояли две девушки. Сергей подошел и обратился к одной, пышноволосой и статной, с вежливыми словами:

— Разрешите вас пригласить?

Глава десятая

БАКУ. НОЯБРЬ 1989 ГОДА

Я стояла в толпе у края фонтана и смотрела, как Самсон раздирал пасть льву. День был летний, солнце золотило мощные руки и икры Самсона, а лев рычал... или мне показалось это? Может, балует кто-то из толпы, подражая рычанию зверя? Я поглядела на ту сторону фонтана и вдруг увидела Ваню Мачихина. Он стоял там в своем мятом пиджачке среди женских цветастых платьев и, не мигая, смотрел на меня. Я замахала Ванечке, закричала и побежала к нему, а как добежишь, если он на другой стороне... а лев уже не рычал, а был в могучих руках Самсона... Я бежала, бежала...

И проснулась. Сердце испуганно колотилось. За темным окном завывал норд.

Странно, что я, коренная бакинка, за целую-то жизнь не сумела привыкнуть к господствующему на Апшероне ветру. С детства не люблю норд, несущий в город тучи песка с нагорья. От него не было спасения даже за плотно закрытыми окнами — он ложился на мебель, на крашеный пол налетом мельчайшей пыли.

Теперь на дворе ноябрь, пыли нет, но воет и свистит норд с не меньшей яростью, чем в давние годы. Ломится в окна, окропляя их потоками воды. Беспокойно мне от его волчьего завывания.

Мы пьем чай в кухне, едим творог моего изготовления, и Сережа рассказывает о своем сне.

— Давно не снились, полгода, наверно. А сегодня опять...

Знаю: давно, очень давно уже снится Сергею странный повторяющийся сон — процессия печальных женщин в длинных черных платьях.

— Куда они идут, хотел бы я знать. И что за кувшины у них...

О своем сне я помалкиваю. Ваня Мачихин — моя давняя боль. Сергею ни к чему знать о нем. И вообще, что толку говорить о снах... Володя Аваков, сын Котика, — вот кто придает снам серьезное значение. У него вообще интерес ко всему потустороннему. У нас в подкорке, говорит он, дремлет целый мир, не управляемый сознанием. Она-то, подкорка, и „выдает" сны с неожиданным содержанием. Это может быть все что угодно, записанное в генетической памяти человека, вплоть до зова, как он выразился, мохнатых предков.

— Сережа, — говорю, — сегодня дети собираются куда-то в гости, они около четырех завезут к нам Олежку. Прошу тебя, не встречай их с надутой физиономией.

— Уж какая есть... — Он допивает чай и, по старой привычке, переворачивает чашку кверху дном.

— Улыбнись им. Что-нибудь шутливое скажи, ты ведь умеешь.

— Не до шуток, Юля, когда люди уезжают из родной страны.

— Да они же не окончательно еще... Сережа, мы должны их удержать.

— Конечно. Но... Нина упряма до невозможности. На Павлика давит его родня.

К сожалению, это верно. Родственники Павлика — огромный клан инженеров, нефтяников, старых бакинских семей — все засобирались уезжать.

— Не представляю, как мы будем жить без Олежки. Это... это просто безумие...

— Это предательство.

— Ах да перестань, Сережа, со своими громкими словами...

— Предательство, — повторяет он непререкаемо. — В стране трудное время, перестройка — как же можно? В нашей молодости тоже было трудное время, но мы не бежали. Мы понимали свой долг.

— Теперешнее трудное время не похоже на то, что мы пережили. Тогда строили социализм, а теперь разрушаем.