Евгений Войскунский – Очень далекий Тартесс (страница 23)

- А щит-то для чего? - не унимался Горгий.

- Все тебе знать надо. Вроде так завещано предками, сынами Океана… В году один раз, на праздник Нетона, верховный жрец повесит щит на грудь, покажется людям, а они радуются, ликуют.

- Чего же тут радоваться?

- Велено - и радуются. - Тордул помолчал, потом вскинул на Горгия сердитый взгляд. - Чего ко мне привязался? У вас разве богам не поклоняются?

- Так то - боги, дело понятное. А у вас…

Тордул заворочался, зашуршал соломой.

- Менять надо все в Тартессе, - с силой сказал он. - Законы менять. А первым делом - царя!

- Кого ж ты вместо Аргантония хочешь? - спросил Горгий без особого интереса.

Тордул огляделся. Час был поздний, все в пещере спали. Спал и Диомед, подложив под щеку кулак.

- Аргантоний - незаконный царь. - Тордул понизил голос. - Он заточил истинного царя… Томит его здесь, на рудниках, уже много лет…

Горгию вдруг вспомнилось, как Тордул бродил от костра к костру, заглядывая рабам в лица.

- Да ты что, знаешь его в лицо?

- Нет. - Тордул со вздохом откинулся на солому. - Знаю только - зовут его Эхиар. Старый старик он… если только жив…

- Ну, а если жив? - спросил Горгий. - Как ты его опознаешь?

- Есть одна примета, - неохотно ответил Тордул.

На Горгия напала зевота. Он улегся, прикрылся гиматием, огорченно подумал, что дыр в нем, гиматии, становится все больше, и месяца через два будет нечем прикрыть наготу, а ведь скоро, говорят, начнутся зимние холода… Вспомнилась ему далекая Фокея, каменный дом купца Крития, где была у Горгия своя каморка. Вспомнился хитрый мидянин, искусный человек, который вышил Горгию на этом самом гиматии красивый меандровый узор. Вышил, верно, хорошо, но содрал, мошенник, по крайней мере лишних полмины. До сих пор обидно. Шутка ли - полмины! И Горгий стал прикидывать, чего и сколько можно было бы купить за эти деньги, но тут Тордул зашептал ему в ухо:

- Послушай, я не успокоюсь, пока не найду Эхиара или не узнаю точно, что его нет в живых. Хочешь ты мне помочь?

«Только и забот у меня, что подыскивать для Тартесса нового царя», - подумал Горгий.

- Еще не все потеряно, - шептал Тордул. - Нам нужны верные люди. Слышишь?

- Слышу… У Павлидия целое войско, а сколько ты наберешь? Полдюжины?

- Ты слишком расчетлив, грек. Видно, тебя не привлекает свобода.

Горгий приподнялся на локте, смерил злым взглядом Тордула, этого наглого мальчишку.

- Убирайся отсюда… щенок!

Тордул вспыхнул. Но против обыкновения не полез драться. Твердые губы его разжались, он коротко засмеялся: «гы-гы-гы», будто костью подавился.

- Мне нравится твоя злость, грек. Так вот: давай соединим две наши злости. Помоги мне, и ты получишь свободу.

Быстрым шепотом он стал излагать Горгию свой план.

- Мне кажется, Тордул прав: слишком уж расчетлив Горгий и прижимист. Знаю, знаю, сейчас вы скажете, что он торговец, а не гладиатор. Дело не в профессии, а в характере. Не люблю чрезмерную расчетливость в человеке, которого хотел бы уважать.

- А вы заметили, что при всей своей расчетливости он неудачлив и несчастлив?

- Трудно не заметить. Обстоятельства оказались сильнее его расчетов. Но хочется видеть в положительном герое…

- Горгий вовсе не положительный герой.

- А какой же он - отрицательный?

- И не отрицательный. Просто он сын своего времени.

- Позвольте. Вот я слежу за трудной судьбой Горгия, и она мне, пожалуй, не безразлична. Да и вы сами, наверное, хотели вызвать сочувствие к Горгию. Так почему бы не усилить то хорошее, что есть в его характере?

- В жестоком мире, в котором жил Горгий, ему приходилось всячески изворачиваться, чтобы завоевать себе место под солнцем.

- По-моему, он очень пассивен. Покорно следует своей судьбе.

- Не забудьте, что ему в Фокее все-таки удалось выбиться из рабов. Он боролся с враждебными обстоятельствами как умел. Он был один. Вернее, сам за себя. В этом вся беда.

- Знаете, вы бы взяли и предпослали повествованию развернутую анкету героя.

- Представьте себе, это было бы вполне в духе того времени. Помните, в «Одиссее» прибывшим чужеземцам всегда предлагали целый перечень вопросов: «Кто ты? Какого ты племени? Где ты живешь? Кто отец твой? Кто твоя мать? На каком корабле и какою дорогою прибыл? Кто были твои корабельщики?…» Анкета - довольно старинное установление.

- И все-таки я предпочел бы видеть в герое с такой сложной судьбой натуру сильную, широкую.

- Что ж, это ваше право, читатель.

ГЛАВА 13

Новое место - новые знакомые

Судя по отметкам Горгия на стене пещеры, был конец пианепсиона.[17] Все чаще задували холодные ветры. По ночам в пещере не умолкал простудный кашель.

Однажды промозглым утром, задолго до восхода солнца, двадцать девятую толпу гнали, как обычно, на завтрак. Только расположились вокруг котлов, зябко протягивая руки к огню, как заявился главный над стражей в сопровождении Тордула. Стал, уперев кулаки в бока, кинул Тордулу:

- Ну, которые?

Тордул молча указал на Горгия и Диомеда. Главный буркнул что-то старшему стражнику двадцать девятой, и тот велел грекам встать и следовать за главным.

- Чего еще? - заворчал Диомед. - Без еды не пойду.

Главный расправил конский хвост на гребне шлема, великодушно разрешил:

- Ладно, пусть сначала пожрут.

- Как же так, гремящий? - запротестовал старший. - Работать сегодня в двадцать девятой они не будут, стало быть, харч им не положен.

- Ты что, лучше меня службу знаешь?

- Да нет… - старший замялся, ковыряя землю острием копья. - Я только к тому, что работать-то они сегодня не будут… значит, и харч…

Главный не удостоил его ответом. Только сплюнул старшему под ноги. Тот обернулся к грекам, заорал, выкатывая глаза:

- Чего стоите, ублюдки? Быстрее жрите и проваливайте!

Путь был не близкий. Шли горными тропами - Горгий и Тордул впереди, за ними тащился, кашляя, Диомед, шествие замыкали два стражника. По дороге Тордул вполголоса рассказал Горгию, что прослышал об одном старике, который работал в рудничной плавильне. Старик-де этот долгие годы плавит черную бронзу, не простой он человек, побаиваются его прочие рабы. Поглядеть надо на старика. Вот он, Тордул, и добился через блистательного Индибила перевода в плавильню - для себя и для греков. Там, говорят, работа полегче, не подземная, и харч лучше.

- Как тебе все удается? - удивился Горгий. - Или он родственник тебе, этот Индибил?

Тордул отмахнулся, не ответил.

Вышли на проезжую дорогу, она и привела в ущелье, где шумела, падая с высоты, горная речка. Большая часть ущелья была огорожена каменным забором грубой кладки. В ограде дымили горны, копошились рабы. К крутому боку горы лепились низенькие строения из дикого серого камня.

Рабу без дела болтаться - начальнику острый нож. Не успели вновь прибывшие толком оглядеться, как их уже поставили толочь в каменных ступах куски породы, в которых поблескивали драгоценные камни. Горгий обомлел, не сразу решился ударить пестом: такое богатство в порошок толочь.

Позади раздался дребезжащий голос:

- Что, котеночек, задумался? Ложкой в котле небось лучше ворочаешь?

Горгий оглянулся на сухонького старичка с козлиной бородкой и отеческой лаской в глазах.

- Рука не поднимается самоцветы крошить, - признался Горгий.

- Жалостливый, - нараспев сказал старичок. - За какие грехи сюда угодил?

- Ни за что.

- Все так говорят, котеночек. А я вот гляжу на тебя и думаю: с таким носом да с не нашим выговором только здесь тебе и место.