Евгений Войскунский – Кронштадт (страница 103)
— Давно ли, — усмехнулся Иноземцев, — возглашали вы дифирамб холостяцкой жизни, товарищ командир? А теперь вам всюду мерещатся женихи.
— Эт-то что за дерзостное высказывание? — весело сверкнул Козырев сталью глаз. — Что за вольтерьянство, я вас спрашиваю? Думаете, вы уже дивизионный механик? Как бы не так! Не отпущу я вас.
— Я и не хочу уходить.
— Тем более должны испытывать священный трепет перед начальством. Начальство говорит вам, что вы завидный жених. Как должен ответить старательный подчиненный?
— Так точно, завидный! — гаркнул Иноземцев, бросив руки по швам и «едя глазами» командира.
— Во-от! Другое дело. Давайте, давайте, механик, что вы столбом тут стоите? Выстройте свою бэ-чэ на юте.
— Есть. — Иноземцев тронул молодые каштановые усики и, посмеиваясь, вышел из каюты.
— Ни к селу ни к городу ты механика в этом… вольтерьянстве попрекаешь, — сказал Балыкин, надевая фуражку. — При чем тут Вольтер?
— А при том, что Иноземцев его последователь, и это дело надо пресечь.
— А! — махнул рукой Балыкин. — Я с тобой серьезно, а ты… Что-то в тебе, командир, переменилось.
— В тебе тоже, замполит. Очень тебе идут капитан-лейтенантские погоны. Ну, пошли.
Сеялся мелкий снежок. Оттепельной сыростью набухло серое, низко нависшее над Кронштадтом небо. На юте «Гюйса», где на кормовом флагштоке развевался новенький гвардейский флаг, строился вдоль обоих бортов экипаж. Возле крана стоял столик, на нем стопками лежали черные погоны с лычками и без лычек, с крупными желтыми буквами «БФ», малые погончики для фланелевок.
Церемониал был простой. По одному, по порядку боевых частей, подходили к столу краснофлотцы и старшины. Докладывали. Козырев говорил, протягивая новые знаки различия:
— Вручаю вам погоны Советского Военно-Морского Флота.
— Оправдаю честь погон! — отвечал гвардеец и, повернувшись кругом, возвращался в строй, уступая место следующему. Так и шло.
— Вручаю вам погоны…
— Оправдаю честь погон…
Перед обедом Балыкин в кормовом кубрике проводил политинформацию. Уже рассказал об итогах гигантской битвы под Сталинградом, где была разгромлена немецкая шестая армия, уже и о военных действиях союзников в Тунисе рассказал и теперь вел речь о всенародном движении — сборе средств на постройку танковых колонн, самолетов, боевых кораблей. Призывал экипаж включиться.
Аккуратно разграфленные листы бумаги он положил на стол, краснофлотцы и старшины окружили его, подписывались — кто на половину месячного денежного содержания, а кто и на полный оклад. Деньги, в общем-то, были морякам ни к чему. Еда, табак и одежда казенные, а в магазинах что-то продают только по карточкам и промтоварным талонам. В сущности, нечего купить на те небольшие деньги, что платят рядовому и старшинскому составу, даже и коробка спичек теперь не достанешь.
Тут-то, в разгар подписки, и прогрохотал по трапу, сбегая вниз, корабельный почтальон.
— Комиссар здесь? — Он запыхался, потому что всю дорогу от почты до гавани бежал. — Товарищ комиссар, вам письмо!
Балыкин схватил конвертик и — бегом по трапу, к себе в каюту.
— Не пойму, как оно до Кракова дошло, — сказал почтальон, качая головой. — С таким адресом…
В каюте Балыкин с недоумением повертел конверт, склеенный из газеты, да нет, из листка, выдранного из старого учебника ботаники. Поверх слепого текста про пестики и тычинки было написано фиолетовыми чернилами: «КРОНШТАТ ГУЙС БАЛЫКИНУ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧУ».
Нетерпеливыми пальцами Балыкин разорвал конверт, вытянул сложенные листки, тоже из ботаники, по которым шли неровные фиолетовые строчки:
Балыкин прочел письмо и схватился за голову. Лицо его исказилось. Постанывая, он раскачивался на стуле и сжимал несчастную свою голову.
Сам виноват, сам виноват, отправил их из Кронштадта, но кто же мог знать, что война докатится до Россоши, до Сталинграда, разве мыслимо было такое? А если б оставил их в Кронштадте? Бомбежки, обстрелы… А голод? Выдержали бы ту голодную зиму?.. Да что ж теперь… Юли нет, Юли нет, если б была жива, разыскала бы девочек хоть на краю света, Юлька бы нашла их, нашла… Юлька, как же ты… как же теперь без тебя?..
Девчонок спасти! На каком-то степном разъезде… голодные, с больной старухой… Господи!!!
Начальник политотдела ОВРа отнесся к его беде сочувственно, но в отпуск пустить Балыкина не мог, какие сейчас отпуска, в блокадном кольце прорублен пока только узкий коридор, новая летняя кампания на носу, к ней надо готовить корабль и экипаж.
И полетела в Россошский горком длинная телеграмма за подписью начальника политотдела — просьба разыскать семью политработника Балтфлота орденоносца Балыкина Николая Ивановича в составе жены Юлии Степановны и двух дочерей — Нины 9 лет и Аллы 7 лет… Выехали из Россоши в десятых числах июля, попали на ближнем переезде под бомбежку… Девочки зимовали на каком-то железнодорожном разъезде в доме стрелочницы по имени баба Настя… Девочки на грани голодной смерти… Просьба разыскать их и доставить в Россошь, адрес такой-то… Сообщите о принятых мерах…
«Грань голодной смерти» — приписал к составленному Балыкиным тексту начальник политотдела. Еще полетели в Россошь письма, написанные Балыкиным всем, кого он там знал и помнил, отчаянные призывы к работникам депо, соседям, знакомым.
Оставалось только ждать.
А жизнь шла своим чередом. В середине марта Слюсарь подал рапорт — просил перевода на бригаду торпедных катеров. «Ввиду того, — писал он, — что хочу более активно участвовать в боевых действиях на Балтийском театре».
— Да ты что, Гриша? — сказал Козырев, прочтя рапорт. — Какие тебе еще активные действия? Сойдет лед — опять будем утюжить море.
— То-то и оно, что утюжить, — возразил Слюсарь, — а мне, видишь ли, охота пострелять. Мои дружки-однокашники уже имеют потопленные корабли на счету.
— Ну и будешь два года трубить командиром катера. А тут потерпи месяца два — и пойдешь на повышение.
— Нет, Андрей. С Волковым у меня службы не будет. На БТК я уже договорился с начальством — меня берут. Так что… Прошу передать рапорт по команде.
Козыреву очень хотелось предстоящую кампанию отплавать со Слюсарем. Чтоб никаких забот не знать по штурманской части. Оно и понятно: какому командиру хочется начинать плавание с молодым, неопытным штурманом? Но, разумеется, понимал Козырев, что Слюсарю, как и каждому офицеру, нужен рост.
— Хорошо, — сказал он и размашисто написал в левом углу рапорта: «Ходатайствую о переводе».
Спустя несколько дней его и Балыкина вызвал командир дивизиона Волков.