Евгений Воробьев – Незабудка [сборник 1987, худож. О. П. Шамро] (страница 7)
— Вот и хорошо! Я тоже пароля не знаю, по которому в рай пускают. А мне, кстати, в раю и делать нечего. Вот мирная жизнь наступит, какая до войны была, — это и будет рай на земле.
Незабудка отрицательно покачала головой.
— Какой же у нас рай? В нашей прошлой жизни многое чинить нужно. Есть еще затруднения, или, как ваш брат связист выражается, помехи, что ли… Чтобы несправедливый указ аннулировали. Чтобы людей не виноватили понапрасну.
Наступила очередь младшего сержанта надолго призадуматься.
Он думал над тем, что сказала Незабудка, но этому мешало раздумье о ней самой. Она совсем не та, какой он воображал ее себе сегодня утром. Он не знает — лучше Незабудка или хуже той, выдуманной, но эта стала ему желанней и дороже прежней.
Тишину нарушали дальняя перебранка пулеметов, да чей-то истошный крик «давай весла-а-а!» на том берегу, да ракета, с шипением окунувшаяся в зеленую реку; ракета перекрасила воду, застекленевшую в штиле.
Незабудка долго не отрывалась взглядом от реки, в которой утонула ракета, затем уставилась в небо — там горела одинокая звезда, похожая на трассирующую пулю, замершую в своем полете, — и неожиданно запела вполголоса:
Тишина стояла такая, что слышен был плеск воды у берега: оба затихли, вслушиваясь в эту непривычную, случайную тишину.
Но молчать дальше стало труднее, чем говорить. Пусть уж лучше деланное, вымученное веселье!
И младший сержант принялся рассказывать историю про недотепу-связиста, историю, которая представлялась ему весьма забавной.
Никак связист не мог свой глухонемой аппарат привести в чувство. На переправе через Березину сложил руки рупором да и закричал: «Ванюшка-а-а, бери трубку-у-у! Я сейчас с тобо-о-ой по телефону-у-у говорить буду-у-у» А голос у того недотепы как труба иерихонская. Услыхал его Ванюшка на другом берегу и ну кричать в ответ! И хоть над водой звук бежит шибко, никак наш горлодер не мог разобрать, что ему с другого берега Ванюшка сообщает. Ну, прямо затеяли игру в испорченный телефон…
Затем младший сержант рассказал, как этот же недотепа хранил военную тайну от чужих ушей. Он кричал в трубку: «Побольше огурцов пришлите! Осколочных огурцов на батарее хватает. Шлите огурцы бронебойные и зажигательные. Наше овощехранилище на околице. Крайний сарай, сразу за мостом. Только не жадничайте с огурцами! Командир батареи срочно требует два боекомплекта!»
Незабудка щедро, не сдерживая себя, смеялась. Так хотелось вознаградить младшего сержанта за его старание! Право же, рассказ веселый-превеселый…
Смех ее звучал весьма непринужденно и беззаботно, она была очень довольна собой в ту минуту.
Ее удивило чуть позже — оказывается, она умеет очень ловко притворяться! Откуда взялось это притворство? Да все ради него, она думала только о нем, хотела его развеселить!
Но разве можно развеселить другого, если у тебя самого на душе пасмурно?
Она приподнялась на локте, низко-низко наклонилась над смутно белевшим лицом младшего сержанта и вгляделась в его глубокие, блестящие глаза.
— Ну что пригорюнился? Спасибо тебе за байки.
Она приблизила свои губы совсем близко к его губам, так что ощутила жар его дыхания. Он приподнял голову и хотел ее поцеловать, но она положила палец на его зовущие губы и покачала головой.
— Это не тебе… Себе запрещаю, — произнесла она едва слышно. — Не хочу, чтобы… Плохо обо мне подумал…
Он согласно кивнул, отстранился, именно потому, что ему очень не хотелось этого делать, лег, подложив под голову здоровую руку, и прикрыл глаза.
А у Незабудки не проходило ощущение вины, хотя он ни в чем ее не винит…
Сейчас никак не годилась та мерка, какая была у нее в обращении позавчера, вчера, — да что вчера! — еще сегодня днем, до того как они остались наедине со звездами, ракетами и трассами пуль, летящих поверх голов.
Отныне она мерила свое поведение не сговорчивой и капризной минутой, а всей жизнью — прошлой, настоящей, а еще больше — будущей.
Чтобы скрыть душевное смятение, она решила в свою очередь рассказать ему какой-нибудь забавный случай.
Поначалу он не слышал ничего, кроме ее затрудненного дыхания. Но она совладала с волнением, и к нему тоже вернулось утраченное спокойствие, хотя бы в такой мере, что он стал понимать смысл произносимых ею слов.
— …В восьмой роте, во время перебежки. Между прочим, огонь. Подползаю к молоденькому бойцу. Тот лежит ничком и кричит дурным голосом. «Что с тобой?» — «Ослеп я. Глаза у меня выжгло. Все лицо сгорело». Подняла ему голову, осмотрела — даже царапины нету. А он жмурится изо всех сил, никак гляделки свои не откроет. «Подымайся, заячья твоя душа! Догоняй взвод! — командую. — Ничего у тебя, кроме совести, не сгорело». Ну, тут я, между прочим, не удержалась. Поддала ему коленом в зад. «Ты, сопляк желторотый, лицом в крапиву упал!..»
Младший сержант никак не отозвался на рассказ Незабудки.
Он лежал беззвучно, не шевелясь…
Она шумно передохнула, встала, надела каску, сняла с коряги свою санитарную сумку и взяла автомат. Коротко бросила через плечо: «Ну, бывай!» — и проворно взобралась по песчаному косогору.
10
Незабудка уже растворилась в темноте, а песок, потревоженный ею, продолжал осыпаться чуть ли не на голову младшему сержанту. Еще долго он вслушивался в шорох струящегося песка.
Незабудка тяжело дышала. Неужто эта ерундовая круча сбила ей дыхание? Не может этого быть…
Темнота такая, что, стоя у подножия телеграфного столба, даже прислонясь к нему, не видать его верхушки. Незабудка знала, что линия повреждена, еще утром она видела путаницу безжизненных проводов, позолоченных солнцем. Почему же столб гудит, как живой?
Ракеты, которые немцы усердно жгли над своими позициями, помогли Незабудке ориентироваться в ночной прогулке, выйти к нашему передовому охранению.
— А наша Незабудка завсегда в первых рядах, — уважительно сказал Коротеев, уступая ей укромное место за пнем.
Ей недосуг было вступать с ним в спор. Он не знал или забыл, что на марше санинструктор торчит среди отстающих, шагает в колонне самым последним, глотая пыль, поднятую всеми сапогами, ботинками, копытами, колесами и шинами. А где еще шагать Незабудке при таких обстоятельствах? Надо присматривать за теми, кто отстает, кто по своей нужде чересчур часто бегает, держась за живот, в кусты, в заросли обочь дороги. А кто побеспокоится, кто, кроме нее, проверит, чтобы не было потертости ног? Роты не должны потерять после марша ни одного активного штыка. Может, уже завтра придется наступать перебежками.
Ночь она провела на опушке дубравы, в расположении седьмой роты. Встретили ее приветливо. Незабудку уважали за добротную, солдатскую, а не показную храбрость. Она уже давно переболела той детской фронтовой болезнью, когда пренебрегают умной осторожностью, кокетничают под пулями, играют в жмурки со смертью.
Солдаты устроили Незабудку в затишке, за спиной кряжистого двуствольного дуба, притащили откуда-то немецкую шинель. Шинель была весьма кстати, так как трофейную плащ-палатку, подобранную кем-то из раненых, она оставила младшему сержанту. Если говорить начистоту, она и попрощалась с младшим сержантом второпях, чтобы он не спохватился и не вернул ей плащ-палатку.
Незабудка быстро пригрелась. К тому же огонь утих, немцы не решались ночью сунуться в лес. Можно бы и заснуть, положив голову на корневище, благо подножие дуба выстлано сухими листьями, а шинель преогромная, снята с какого-то верзилы.
Незабудка все время возвращалась мыслями к младшему сержанту. Ну, просто наваждение! Глубокие черные глаза смотрели на нее внимательно, с теплом. И ей пришла на память не то песенка какая-то, не то частушка: «Мне без ваших черных глаз ничего не видно…»
Не договорила с младшим сержантом о чем-то очень важном. Вспомнила, что у него порвана штанина на колене. А ведь могла зашить! И как не догадалась, пока было светло, достать нитку с иголкой? Да и попозже можно было исхитриться. Три ракеты отгорело — управилась бы с починкой. Или накрыться вдвоем плащ-палаткой и зажечь карманный фонарик. Он хранился в санитарной сумке и не должен был выйти из строя, поскольку батарейка не намокла…
Могла бы и сухарями поделиться; сухари в той же сумке. И глотком спирта могла бы согреть. Ах, мало ли как можно согреть хорошего человека! Взглядом, прикосновением руки, одним ласковым словом можно согреть человека…
И почему она «тыкала» ему, в то время как он называл ее на «вы»? Подумаешь, два лишних лычка на погоне. А годами-то он старше!
Она вдруг ощутила в душе пустоту оттого, что не знает, как его зовут. Очень досадно, он ни разу не назвал ее по имени.
Еще на том берегу спросил, как ее имя. А что она ответила? Что-то насчет танцплощадки. Я, мол, не тыловая барышня, нечего со мной заигрывать. Нагрубила и обрадовалась. Уж какая барышня из меня, из невежи… Все расспрашивал, кем хочу стать после войны. Очень ему понравилась затея — ребятишек лечить. Пусть раненый без сознания — хирург всегда видит, где пуля или осколок наследил. Ну, а когда махонький ребятенок болен, он даже не умеет сказать, что у него болит. Врач сам должен найти в маленьком тельце эту боль и унять ее. Да, большое дело — лечить маленьких! Этому стоит учиться долгие годы. Как-то по-особому называется врач по детским болезням, не вспомню, как именно… А вот не догадалась спросить — чем младший сержант сам хочет после войны заняться. Наверно, у него есть заветная думка на этот счет. Может, все время ждал вопроса, но только слишком я недогадливая. Такая толстокожая, даже удивительно, что меня три раза пули и осколки дырявили!.. Может, напрасно я про себя, про свой будильник, про свою судимость рассказала? В том, что из комсомола исключили, исповедалась, а про то, как меня на фронте в кандидаты партии приняли, не успела сказать…