Евгений Вольф – Маятник эпох (страница 15)

Солнце, лениво выползающее из-за туч, осветило равнину перед внутренней стеной. Из крепости вышли женщины. Старики. Дети. Тысячи людей. Они были похожи на скелеты, обтянутые кожей. Грязные лохмотья висели на них мешками. Многие не могли идти – их несли на руках или тащили волоком. Это были Мандубии – племя, которому принадлежал этот город до прихода Верцингеторикса.

– Зачем он их выпустил? – спросил Спурий, опустив пилум. – Чтобы не кормить, – голос Марка был сухим, как песок пустыни. – У вождя галлов кончается еда. Каждый кусок хлеба, который съест этот старик, – это кусок, который не достанется воину. Он выгнал «лишние рты».

Толпа подошла к первому римскому рву и остановилась. Их было около десяти тысяч. Вперед вышла женщина с ребенком на руках. Она упала на колени прямо в грязь и протянула руки к римской стене. – Panem… (Хлеба…) – донеслось снизу. – Clementia! (Милосердия!) – закричал старик. Десятки, сотни голосов слились в единый стон. Они просили пропустить их. Просили еды. Просили рабства – чего угодно, лишь бы не смерть.

Римляне на стене молчали. Солдаты смотрели на женщин, напоминавших их матерей и жен. Смотрели на детей, чьи животы вздулись от голода. – Центурион… – Тит повернулся к Марку. В глазах старого рубаки, прошедшего десяток войн, была растерянность. – Что делать? Мы не можем стрелять в них. – Ждать, – ответил Марк. – Ждать приказа.

Приказ пришел быстро. Всадник в красном плаще проскакал вдоль стены, выкрикивая волю Цезаря. – Никого не впускать! Никого не кормить! Держать строй! Любая попытка передать еду врагу – смерть!

Слова упали в тишину, как камни в колодец. – Это же дети… – прошептал Спурий. Парень полез в свою сумку, достал черствый сухарь. – Я только один кусок… Рука Марка перехватила его запястье. Железная хватка. – Нет. – Но они умрут! – в глазах Спурия стояли слезы. – Если ты дашь им этот сухарь, – тихо, но страшно произнес Марк, глядя парню в глаза, – завтра у тебя не будет сил поднять щит. И тогда галл на той стороне, который сожрал паек этой женщины, убьет тебя. А потом убьет меня. Он вырвал сухарь из рук легионера и швырнул его в грязь под ноги. – Ты здесь не для того, чтобы быть добрым, Спурий. Ты здесь, чтобы быть Стеной. А у стены нет сердца.

3. Пепел сострадания

День превратился в пытку. Мандубии не уходили. Им было некуда идти. Сзади были запертые ворота Алезии, на стенах которых стояли лучники Верцингеторикса. Спереди – римские укрепления. Они остались в «ничейной земле». В каменном мешке.

К полудню начался дождь. Ледяной, секущий. Женщины прижимали детей к себе, пытаясь согреть их теплом своих истощенных тел. Старики просто ложились в грязь и больше не вставали. Крики о помощи сменились воем. Потом тихим скулежом.

Марк стоял на посту, не шелохнувшись. Вода стекала по козырьку его шлема. Он смотрел на женщину, которая сидела у самого края рва, метрах в двадцати. Она держала на руках сверток. Сверток уже не шевелился. Она качала его и пела какую-то галльскую песню. Марк закрыл глаза. В темноте всплыло лицо. Женское лицо. Темные глаза, подведенные сурьмой. Запах лотоса. «Рахотеп… ты вернешься?» – Нет, – ответил он призраку. – Я не вернусь. Я никогда не возвращаюсь.

– Центурион, – голос Тита вырвал его из оцепенения. Опцион стоял рядом, опираясь на пилум. Он жевал травинку, глядя вниз. – Жестокий ублюдок наш Лысый (Цезарь), – сказал Тит. Не с осуждением, а с какой-то философской печалью. – Заморит их всех. – Это война, Тит, – ответил Марк. – Голод – это оружие. Такое же, как твой меч. Только бьет медленнее. – Я бы предпочел меч, – сплюнул Тит. – Честнее как-то. Смотреть на это… тошнит. – Тошнит – значит, живой, – отрезал Марк. – Смотри внимательно. Запоминай. Это цена порядка.

К вечеру начались смерти. Первыми ушли младенцы. Матери выли, поднимая маленькие тела к римским стенам, проклиная и Цезаря, и Верцингеторикса. Потом начали умирать старики. Те, кто был посильнее, пытались карабкаться на вал, раздирая руки о «стимулы». – Назад! – кричали легионеры, выставляя копья. – Не подходить! Один галл, обезумевший от горя, бросился на колья грудью, чтобы прекратить мучения.

Марк видел, как Спурий отвернулся и его вырвало. Легионеры – ветераны, убийцы, грабители – отводили глаза. Они прошли Галлию огнем и мечом, но это… это ломало что-то внутри. Это ломало душу.

Но Марк Валерий не отворачивался. Он смотрел. Он был Часовым. Его проклятие – видеть всё. Он чувствовал, как внутри него каменеет то, что когда-то было человеческим. Сострадание выгорало, оставляя лишь холодную, серую золу долга. «Стань камнем», – шептал голос Египта. «Я уже камень», – отвечал Рим.

4. Предвестники бури

Ночь принесла тишину. Страшную тишину. Большинство Мандубиев уже не имели сил кричать. Они лежали кучами тряпья во тьме, ожидая конца.

Марк сидел у костра, грея руки. Огня почти не было, они экономили дрова. Рядом сидел Тит, точа меч. Вжик. Вжик. Вжик. Звук успокаивал. – Знаешь, о чем я думаю? – спросил Тит. – О жареной свинине? – усмехнулся Марк. – Нет. О том, что мы прокляты. Тит отложил точильный камень. – Мы строим дороги, Марк. Мы строим акведуки. Мы несем закон. Но этот закон стоит на горах трупов. Стоит ли оно того? Марк посмотрел на огонь. – Без закона нет мира, Тит. Без нас эти галлы резали бы друг друга еще тысячу лет. Мы приносим порядок. – Порядок… – Тит кивнул в сторону рва, где умирали тысячи. – Вот такой порядок? – Любой, – жестко сказал Марк. – Хаос хуже. Я видел хаос. Я помню его вкус. Он потер шрам на плече. – Хаос – это когда небо падает на землю. А мы держим небо. И если ради этого нужно заморить голодом племя… пусть будет так.

В этот момент земля дрогнула. Едва заметно. Вибрация прошла по подошвам сапог. Марк напрягся. Инстинкт взвыл, как сирена. Это были не умирающие старики. Это был марш.

Он вскочил, опрокидывая шлем. – Тревога! – заорал он так, что спящие солдаты подскочили. – На стены!

Со стороны внешней равнины, из темноты лесов, донесся звук. Свист. Тонкий, пронзительный, как крик хищной птицы. И сразу за ним – гул. Тысячи факелов вспыхнули во тьме, освещая горизонт. Армия освобождения пришла.

Внизу, во рву, умирающие Мандубии подняли головы. В их глазах вспыхнула последняя надежда, но тут же погасла. Они поняли, что сейчас произойдет. Они оказались между молотом галльской армии и наковальней римских легионов. Их просто растопчут.

– По местам! – Марк надел шлем. Полумаска скрыла его лицо, превратив человека в статую войны. – Скорпионы к бою! Пилумы! Он посмотрел на Тита. – Забудь о жалости, брат. Ночь будет длинной.

Первая стрела, пущенная из темноты, упала в грязь у ног Марка. Битва за Алезию началась.

ГЛАВА 3. НОЧЬ ДЛИННЫХ НОЖЕЙ

1. По живым мостам

Следом за первой стрелой пришел ливень. Небо почернело от тысяч древков. Стук железа о дерево, о щиты, о камни слился в единую дробь, похожую на град. Но страшнее стрел был звук снизу. Во рву, где лежали умирающие мандубии, раздался вопль. Не мольба о помощи, а предсмертный хрип тысяч людей, раздавленный в одну секунду.

Армия освобождения, рванувшаяся на штурм из темноты, не стала разбирать дорогу. Галлы бежали прямо по телам своих жен, детей и стариков. Они втаптывали их в грязь, ломали кости, используя живую плоть как гать, чтобы добраться до римского частокола.

– Они топчут своих… – прошептал Спурий, глядя вниз расширенными от ужаса глазами. Его руки с пилумом дрожали. – Они просто идут по ним… – Они идут убивать нас! – рявкнул Марк, стряхивая оцепенение. Жалость умерла в ту секунду. Теперь это была просто математика войны. – К бою! Tormenta! (Машины!)

На башнях щелкнули механизмы скорпионов. Тяжелые болты с визгом ушли в темноту, пробивая первые ряды нападающих. Но галлов было слишком много. Факелы – тысячи факелов – приближались к валу, как огненная река.

– Пращники! – командовал Марк, перекрывая рев толпы. Свинец летел в темноту, находя цели по звуку. Но враг уже был у рва. В свете костров Марк увидел их лица. Искаженные яростью, раскрашенные известью, с пеной на губах. Они выли, карабкаясь по трупам мандубиев, швыряли крючья на стены, ставили лестницы.

Внезапно за спиной раздался гул. Марк обернулся. Внутренняя стена. Верцингеторикс, видя сигнал, открыл ворота крепости на горе и ударил в тыл. Двойной удар. Римляне оказались в мясорубке.

– Центурион! – крикнул Тит, указывая на сектор слева. – Шестая башня! Они засыпали ров фашинами! Стена трещит! Марк посмотрел туда. В ста метрах левее галлы создали живую пирамиду. Они лезли друг на друга, подсаживали товарищей, рубили основание частокола топорами. Бревна шатались. Земля там просела от дождей, и частокол держался на честном слове.

Раздался треск. Секция частокола шириной в пять локтей рухнула наружу, придавив собой десяток нападающих. Но по их телам в пролом хлынул поток врагов.

– Прорыв! – заорал дозорный. – Они внутри!

Марк выхватил гладиус. – Резерв – за мной! – скомандовал он. – Тит, бери первый манипул! Мы должны заткнуть эту дыру, пока они не расширили пролом! Он спрыгнул с мостков на размокшую землю. – Десятый! Ко мне! Щиты!

2. Брешь в частоколе

Они бежали вдоль вала по колено в грязи. У шестой башни творился ад. Галлы, прорвавшиеся внутрь, уже сцепились с легионерами. В тесноте прохода, освещенного лишь редкими факелами, было трудно разобрать, где свои, а где чужие. Марк врезался в толпу первым. Удар щитом. В лицо. Хруст. Он не фехтовал. В этой тесноте искусство владения мечом не стоило ломаного сестерция. Здесь решала масса, жестокость и короткий римский клинок.