Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 2)
Иван стоял у реверса, не отрывая взгляда от путей. В кабине магистрального грузового паровоза серии «Л» — той самой знаменитой в народе «Лебедянки», названной в честь конструктора Лебедянского, — стоял густой, почти осязаемый запах нагретого металла, горячего машинного масла и едкой угольной пыли. Этот запах въедался в кожу намертво, пропитывал волосы, забивался под ногти черной каймой, которую не брало ни одно мыло. Он становился второй натурой, визитной карточкой человека, выбравшего чумазую, но гордую профессию.
Иван привычным, выверенным до миллиметра движением потянул тяжелый рычаг, сбрасывая ход. Огромная, многотонная черная машина послушно отозвалась, тяжело вздохнув перегретым паром, словно живой, уставший зверь.
За узким окном будки машиниста проносились пригороды Москвы. Весна в этом году выдалась стылой, тягучей, неохотно уступающей свои права. По откосам, в тени деревьев, еще лежал ноздреватый, грязный от паровозной копоти снег, но в самом воздухе, пробиваясь даже сквозь едкий дым из трубы, уже чувствовалась та самая острая, звенящая свежесть, которая бывает только в середине апреля. Страна, еще не до конца оправившаяся от страшной войны, постепенно оттаивала, строилась, дышала.
— Принимай семафор, Сашок! — крикнул Иван, перекрывая монотонный, оглушающий грохот стальных колес на стыках.
Сашка высунулся в окно, щурясь от встречного ветра, и махнул рукой:
— Зеленый, дядь Вань! Путь свободен!
Иван кивнул, плотнее сжимая губы. Зеленый. Разрешающий. Самый правильный цвет на железной дороге. Он чуть добавил ходу, чувствуя под ногами мощную, успокаивающую дрожь стального гиганта. Смена подходила к концу. Тяжелый, выматывающий жилы рейс из Ленинграда с составом товарных вагонов, груженных лесом и станками, завершался здесь, на подходе к площади трех вокзалов.
Спустя два часа, когда паровоз был загнан в стойло депо Москва-Пассажирская-Казанская, а топку начали чистить дежурные шлаковщики, Иван наконец смог выдохнуть. Он тяжело, опираясь на поручни, спустился по металлическим ступеням на промасленную землю депо. Ноги гудели, словно налитые свинцом. Широкие плечи ныли от постоянного напряжения. Ему было чуть за тридцать, но война, где он водил эшелоны под бомбежками, и изнурительная работа добавили в его русые волосы раннюю седину, а вокруг внимательных, цепких серых глаз прорезали глубокие, резкие морщины.
В рабочей раздевалке стоял густой пар и резкий запах дешевого земляничного мыла. Десятки работяг смывали с себя въевшуюся за смену копоть, плескаясь под ледяными струями воды в широких жестяных корытах. Здесь не было чинов, здесь все были равны перед усталостью и куском жесткой мочалки.
— Слыхал, Вань? — окликнул его из угла раздевалки слесарь Михалыч, кряжистый мужик с пудовыми кулаками, растирая красную спину вафельным полотенцем. — Завтра наши с динамовцами рубятся. На «Сталинце».
Иван замер с куском мыла в руке, вода стекала по его лицу, промывая светлые дорожки на грязных щеках. Усталость как рукой сняло. Слово «наши» имело в депо только одно значение.
— Во сколько начало? — спросил он, чувствуя, как внутри, под ребрами, привычно заворочалось теплое предвкушение праздника.
— В три пополудни. Говорят, Бесков у них в основе выйдет, да и Трофимов оправился. Тяжело будет. Динамовцы — волки сытые, ведомство у них какое, сам понимаешь... А наши что? Простые работяги, как мы с тобой. Зарплаты не те, харчи не те.
— Ничего, — Иван с остервенением начал тереть плечи, смывая черную сажу. — Наши паровозы тоже не из фанеры сделаны. Бубукин им покажет, где раки зимуют. Он парень заводной, упрется — не сдвинешь. Да и Ворошилов в форме, удар у него — пушка.
Для Ивана, как и для тысяч других железнодорожников, футбольный клуб «Локомотив» был больше, чем просто командой, гоняющей мяч по выходным. Это была их плоть и кровь. В то время как за мощный ЦДСА болели военные, гордясь армейской выправкой, за грозное «Динамо» — милиция и всесильные чекисты, а за техничный «Спартак» — торговая кооперация и столичная интеллигенция, «Локомотив» оставался командой простого, чумазого рабочего класса. Командой людей, которые своими руками крутили гайки, махали кувалдами на путях, водили составы и восстанавливали огромную страну из руин.
Они не хватали звезд с неба, часто проигрывали грандам, но бились на поле так же, как работали — до кровавых мозолей, до последнего вздоха. И когда на зеленое поле выходили одиннадцать парней в ярко-красных футболках с широкой белой полосой — таким клуб увидела страна в те годы, ещё до того, как его цвета обретут окончательную форму и большой литерой «Л», каждый машинист в депо чувствовал: это играют за него. За его мозоли, за его смену, за его право на радость.
Одевшись в чистую, пусть и поношенную гражданскую одежду — широкие суконные брюки, пиджак с чужого плеча и неизменную серую кепку-восьмиклинку, — Иван вышел из проходной депо на шумную улицу.
Вечерняя Москва встречала его звонками трамваев, шуршанием шин редких «Побед» и тусклым светом уличных фонарей, только-только зажигающихся в сумерках. Но домой, в свою тесную, продуваемую сквозняками комнатушку в коммуналке на Бауманской, он не спешил. У него было одно очень важное, давно задуманное дело.
Иван свернул в узкий, неприметный переулок недалеко от сутолоки Комсомольской площади и толкнул тяжелую, обитую дерматином дверь часовой мастерской. Над дверью звякнул медный колокольчик. Внутри пахло часовым маслом, старой пылью и крепким чаем. За деревянным прилавком, в ярком луче настольной лампы, сидел старый Соломон Маркович. С черной ювелирной лупой, вставленной в правый глаз, он священнодействовал над разобранным будильником.
— А, Ванечка, — не поднимая головы и не отрываясь от крошечной шестеренки, проскрипел часовщик. — Пришел. Я уж, грешным делом, думал, передумал ты. Запил, может, или на облигации спустил.
— Я свое слово крепко держу, Соломон Маркович, вы же знаете, — Иван подошел к прилавку, запустил руку за пазуху и выложил на стеклянную витрину аккуратно свернутые в трубочку купюры, перетянутые аптечной резинкой. Почти половина его тяжелой машинистской зарплаты. Он копил на это долгие, трудные месяцы, отказывая себе в табаке получше и лишней кружке пива после смены.
Часовщик аккуратно отложил пинцет, снял лупу, протер уставшие глаза и внимательно посмотрел на деньги. Затем, кряхтя, выдвинул нижний ящик стола, долго гремел там ключами и, наконец, достал небольшую коробочку, обитую потемневшим синим бархатом.
— Держи. Как договаривались. Златоустовский часовой завод, эвакуированный в войну. Спецзаказ для начальствующего состава наркомата путей сообщения. Редкая вещь, довоенной закладки механизм. Вещь на века. Переживут и меня, и тебя, Ванечка.
Иван затаил дыхание и благоговейно открыл коробочку. На выцветшем ложементе лежали они. Тяжелые, массивные карманные часы из серебра. На толстой откидной крышке был искусно, с мельчайшими деталями выгравирован профиль летящего вперед паровоза на фоне восходящего солнца. Иван бережно, двумя пальцами взял их в руки. Металл приятно холодил ладонь, но его солидный вес давал странное, ни с чем не сравнимое чувство уверенности и основательности.
Он нажал на тугую рифленую кнопку на заводной головке. Крышка мягко, с благородным щелчком откинулась, явив безупречно белый эмалевый циферблат с четкими черными арабскими цифрами и строгими, воронеными стрелками.
Иван поднес часы к самому уху, закрыв глаза.
— Хороший ход, — тихо сказал Иван, боясь нарушить очарование момента.
— Идеальный, — кивнул Соломон Маркович, пряча деньги в кассу. — Береги их, Ваня. Время — это единственное, что у нас по-настоящему есть. И единственное, что нельзя починить, если оно сломается.
Выйдя на улицу, Иван не стал сразу прятать покупку. Он остановился под тусклым светом фонаря, смотрел на белый циферблат и думал о завтрашнем дне. Завтра воскресенье. Законный выходной. Завтра он проснется без гудка, тщательно побреется опасной бритвой, наденет свой единственный выходной костюм, купит в ларьке свежий номер газеты «Гудок», возьмет кулек жареных семечек у бабки на углу и поедет на стадион. Завтра его команда выйдет на зеленое поле в своих красных рубахах, чтобы биться с грозным, сытым «Динамо».
Иван щелкнул крышкой, пряча часы во внутренний карман пиджака, поближе к левой стороне груди. Завтра они будут отсчитывать время до их общей победы.
Воскресенье выдалось на удивление ясным, словно природа решила сделать подарок измученным долгой зимой москвичам. Весеннее солнце, окончательно пробившееся сквозь плотную хмарь, щедро заливало светом деревянные трибуны стадиона «Сталинец» в Черкизово. Именно здесь, на востоке столицы, на месте, где спустя десятилетия вырастет грандиозная современная арена «Локомотив», пока еще ютилась скромная, но невероятно уютная арена. Она была окружена высокими насыпными земляными валами, на которых росли березы, и если не хватало билетов на трибуны, пацанва гроздьями висела на деревьях, чтобы хоть одним глазком увидеть игру кумиров.