Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 77)
— Почему ты не дома? — спросила Татьяна. — Сегодня же не твое дежурство.
— Неважно, — сказал Дернов.
7. Ссора и отъезд
Эту историю Татьяна всегда вспоминала с удовольствием и с таким же удовольствием рассказала ее сейчас Гале.
— Но это же... страшно! — сказала Галя.
— Немного было, — согласилась Татьяна и неожиданно спросила: — Вы любите Диккенса?
— Средне, — ответила Галя, еще не понимая странности вопроса. Татьяна тряхнула головой:
— А я — очень. Знаете за что? За то, что у него во всех книгах счастливый конец. Хэппи энд. Как в русских сказках. Я люблю, когда и в жизни так.
— Вы просто очень сильный человек.
— Я? Да что вы, Галя! Скажите об этом Дернову — он рассмеется.
Уже после, вечером, оставшись одна, она не выдержала и вынула из ящика стола зеленую папку. Ей надо было как бы продолжить свое давнее воспоминание. В папке лежали письма — сотни полторы, полученных за все эти девять лет от солдат, уже отслуживших, от Ани Коробовой, от отца... Письма Дернова она хранила отдельно.
Ей надо было найти письма Ани, и, перебирая листки, исписанные разными почерками, она, быть может, невольно задерживалась на других письмах и словно забывала, что хотела найти Анины. Возвращение к прошлому было приятно и удивительно. Снова и снова ее обступали знакомые люди — «Здравствуйте, Татьяна Ивановна, привет Вам из Липецка...» Это Костя Евдокимов. «Вот уже год, как работаю горновым на НЛМЗ. Работа, конечно, не из легких, но я ее уважаю именно за это. Мама здорова и Вам кланяется, а также товарищу старшему лейтенанту...»
«А помните наш разговор в коридоре больницы?» — это уже Серегин. — «Так вот, дурак я был, наверно. И моя знакомая, о которой я Вам говорил, тоже тогда не отличалась. Вы сказали, что крайности не сходятся, но через месяц мы поженимся, уже подали заявление. Очень просим Вас, если возможно, приезжайте к нам, пожалуйста, на свадьбу вместе с товарищем старшим лейтенантом. Вы не представляете, какая это будет для нас радость...»
Она перебирала письма, будто прикасаясь к близким ей, хорошим людям.
«...Посоветуйте мне, что сейчас делать, куда подавать? На филологический в МГУ или на педагогический, тоже на литфак? Я послушаюсь Вашего совета безоговорочно. Все мое будущее, верьте или нет, началось с того часа, когда мы распаковывали в Ленинской комнате Ваши книги и Вы назначили меня председателем бибсовета. Все мы тогда начали много читать в личное время, но, наверно, я читал иначе, потому что сейчас не могу представить себе жизнь без книг. Родители хотели, чтобы я стал агрономом и жил бы здесь, в Светлых Ручьях, но если я стану учителем литературы и вернусь сюда же, разве это так плохо? На этот счет у меня с ними большие расхождения, и я Вас очень прошу, если не трудно, написать им и объяснить, что это не просто развлечение — читать книги...»
Помнится, она написала тогда родителям Ершова. Ей не надо было искать его другое письмо, которое пришло пять лет спустя вместе с журналом «Юность», где был напечатан первый рассказ Ершова, выпускника МГУ... Все хорошо, все правильно, все хэппи энд!
Потом пошли Анины письма.
Как всякая мать, Аня больше всего рассказывала о дочке, о ее проделках, словечках — о муже сообщала вскользь: работает слесарем-наладчиком на сахарном заводе, на здоровье не жалуется... Только сейчас, снова перечитывая эти письма пяти- или шестилетней давности, Татьяна задумалась над тем, как у Ани все резко разделено: главное — дочка, муж — после... У нее было не так. Как бы она ни тосковала без сына, она не могла резко делить свою любовь и привязанность. Это было не только необходимостью ее теперешней жизни. Дернов оставался для нее началом всему. Даже тогда, девять лет назад.
Тогда у них тоже была гостья.
Ей было, наверно, лет двадцать шесть, двадцать семь. Журналистка из Москвы. Татьяна не понимала: ехать в такую даль, зимой, даже не зная, к кому едешь, лишь бы собрать материал на очерк о старом, опытном начальнике заставы и начинающем замполите. Так сказать, о первых шагах молодого офицера. Дернов, узнав, зачем приехала журналистка, нахмурился. Как будто он единственный молодой офицер на всем Северо-Западе. Она сказала: «Ваша кандидатура согласована
Она была рослая, быть может, чуть полноватая для своих лет, и держалась с той спокойной уверенностью, которая свойственна людям, знающим, что они нравятся всем. Тогда впервые Татьяна увидела перламутровую помаду, только-только входившую в моду, и Сладкова показала ей золотой тюбик: «Французская». Она красила веки и уголки глаз, глаза удлинялись, это придавало ее лицу какую-то восточную диковатость.
Сладкова приехала дня на четыре. Уже на второй день Татьяна заметила, что Дернов постоянно весел, оживлен; вместе со Сладковой ушел на лыжах — показать границу, — и оба вернулись раскрасневшиеся, смеющиеся, голодные... Рядом со Сладковой Татьяна терялась. Она чувствовала себя маленькой дурнушкой, то и дело старалась поглядеть на себя в зеркало — боже мой, что за волосы, приглаженная солома! И глаза как две пуговицы, и губы — обветренные, припухлые, как у негритянки...
Разговаривая, Сладкова складывала перед собой руки — у нее были красивые, белые руки с перламутровыми же ногтями. Татьяна мельком поглядела на свои...
Она не знала, о чем Дернов разговаривает с журналисткой. Все разговоры шли там, на заставе, в канцелярии. Сюда они приходили только обедать. Ночевала Сладкова тут же, во второй комнате. Когда она ложилась, Дернов долго не засыпал и словно прислушивался к шорохам, доносящимся из-за стенки.
Она видела, как стремительно вскакивает Дернов, чтобы передать ей соль или поднять упавший нож. Она чувствовала, что между Дерновым и Сладковой будто протянулись какие-то незримые, невидимые ей нити, и она не в силах оборвать их. Впервые в жизни она испытывала острое и горькое чувство, которому сама не могла дать точного определения: своей ненужности, обиды, злости на Дернова, какой-то несправедливости, вошедшей в ее дом, — а это была самая обыкновенная ревность. Она утешала себя только тем, что Сладкова приехала и уедет в свою Москву, а там у нее таких дерновых, наверно, пруд пруди.
Дернов не смог ее проводить, и неожиданно Татьяна сказала:
— Я провожу.
Он поглядел на жену с удивлением, словно не сразу сообразив, что она сказала.
Уже в машине она спросила Сладкову:
— Ну как, собрали материал?
— В общем, да, — рассеянно сказала Сладкова. — Ваш супруг очень интересный человек, но вытягивать из него что-нибудь нужное надо клещами. Скажите, Танюша, они не совсем ладят — начальник заставы и Дернов?
— Ну, отчего же? — ответила Татьяна. — Ладят.
— Значит, мне показалось. А Салымов, по-моему, сама доброта, этакий отец-командир?
— Я его плохо знаю, — сказала Татьяна, и это было еще одной неправдой. Салымов был внимателен к ней. Оставшись один, без жены, он тосковал и иногда заходил просто так — посидеть, выпить чашку чая, приносил свои конфеты и быстро уходил, будто стесняясь остаться подольше. Внешне все выглядело хорошо. Дернов даже уговаривал его не уходить так скоро. И разговоры за столом шли самые простые — о том, что на будущий год надо распахать еще один клин под картошку, или о событиях за рубежом. Только один раз Татьяна, задержавшись на кухне, вошла и заметила, что мужчины оборвали какой-то разговор, и Салымов, поднявшись, сказал, что ему пора...
Конечно, она знала, что у Дернова душа к Салымову не лежит, но об этом не надо было говорить Сладковой, тем более что водитель все слышит и разнесет услышанное по заставе.
— Да, — задумчиво сказала Сладкова. — Странно все-таки устроена жизнь. Неделю назад я и представить себе не могла, что есть такая далекая застава, на ней — какие-то особенные люди, особенные трудности... Даже электричества нет. И живут, и работают... А послезавтра я буду в Москве — шум, гул, редакционная суета и спешка, тысячи людей, снег только в парках. И это привычно, с этим уже не расстаться. Как вы сумели уехать из Ленинграда? Наверное, сильнее чувства дома может быть только любовь.
— Вы замужем? — спросила Татьяна.
— Была. Я немного завидую вам. У вашего мужа удивительное свойство: жизненная прочность. Кажется, он все понимает и все знает. У моего мужа была только рефлексия — он все время копался в себе, и это оказалось невыносимым. У нас вроде бы начался бабий разговор?
— Просто вы устали от мужских, — сказала Татьяна.
— Немного, — рассмеялась Сладкова. — Знаете, что еще я открыла в вашем муже? Он очень любит вас. Вот о вас он, наверно, мог бы говорить часами. И я снова позавидовала, так, самую малость.
Это было сущей неожиданностью! И то, что Дернов говорил со Сладковой о ней, вдруг заставило Татьяну покраснеть: а она-то, глупая, думала бог весть что! Но тут же она сказала не своим, противным самой себе, наигранным тоном:
— Интересно, что же он говорил?
— Я даже записала одну его фразу, она пригодится для очерка. «Любить по-настоящему — это тоже может быть геройством».