Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 44)
Уже там, на посадочной, когда Светличную вынесли и, уложив на носилки, поместили в «санитарку», и когда «санитарка» ушла, Женя сказал:
— У нас осталась ее корзинка и еще сапог.
— Ладно, — сказал Жильцов. — Я сам отнесу.
Он сделал вид, что не заметил понимающего Женькиного взгляда, и заторопился:
— Надо доложить начальнику отряда, заполнить полетный лист и бортовой журнал, вы тут пока начинайте осмотр без меня...
5. Лейтенант Кокорев
Накануне отлета в командировку лейтенанту Кокореву исполнилось двадцать пять. Были телеграммы из Москвы — от родителей, друзей, знакомых девушек, а сам Кокорев отметил это событие в одиночестве: пошел в ресторан «Прибой», пообедал без водки и к вечеру был на аэродроме. Шла отработка ночных полетов. В ту ночь он не летал и тоскливо сидел до рассвета в маленькой комнате отдыха, не зная, чем заняться и куда себя девать. Здесь у него не было не только друзей, но даже знакомых, жизнь как бы начиналась сызнова, и это состояние одиночества было неприятным. Ему было немного жаль себя: в такой-то день — и один, без друзей, без девушек, без музыки, вина и веселья, — ведь что ни говори, дата круглая, четверть века! Обычно в день рождения мать и бабушка с утра пекли пироги, дома было суетно, суматошно, как всегда бывает перед гостями, а потом — ожидание гостей, и вот они с цветами, с гитарами, «расти большой и умный» — как все это уже далеко!
Он смотрел в окно, в ночь, где взлетали и садились вертолеты, и думал, что жизнь сложилась не так, как хотелось бы. Привычка жить легко и порой бездумно, на поводу собственных желаний сменилась жесткой дисциплиной сначала в училище, потом в ВВС и особенно здесь, в погранвойсках, куда он никак не рассчитывал попасть. Приходилось подчиняться. Это давалось ему с трудом, иногда оставляя горький осадок в душе. Одно дело — вкручивать девушкам про всякую там летную романтику, трудности и опасности, и совсем другое — будни, в которых романтики с огнем не сыскать, да еще с таким командиром, как Жильцов.
Сейчас Кокорев чувствовал, что Жильцову он, как говорится, «не пришелся», и старательно делал вид, что не замечает ни его раздражения, ни его неприязни. Конечно, за вечер, проведенный с местной феей, и выпивку придется отвечать. Отношение к нему Жильцова только углубляло то чувство одиночества, которое пришло на аэродроме несколько дней назад во время ночных полетов. Кокорев вспоминал своего командира там, в ВВС, — хороший был парень, свой в доску, и насчет повеселиться не промах, и вообще душа. Не очень разговорчивый, словно бы постоянно занятый какими-то мыслями, Жильцов ничуть не походил на него, и, стало быть, отношения будут складываться по принципу: он приказывает — я исполняю. Все!
Нет, не так, не так сложилась жизнь. В этом Кокорев был склонен обвинить прежде всего мать. Всегда же должен быть кто-то виновен в том, что не удалось тебе самому.
Отец — у того все просто и ясно: Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета РСФСР, член Московского обкома партии — слава, почет, президиумы, очерки в газетах, а сам —
Казалось, отец был даже доволен этим. «Прослужишь два года в армии, а потом к нам. Не всем университеты кончать, кто-то и работать должен. А прочней нашей славы, Володька, нет». Мать вмешивалась: «Это ты на заводе гегемон, а дома уж все-таки дай мне командовать, дорогой мой». Кокорева призвали на службу, предложили пойти в училище, и он с легкостью согласился: в училище так в училище. Конечно, чистая случайность, что он стал летчиком, с таким же успехом мог бы стать танкистом, ракетчиком или моряком...
В жизни многое случайно, если подумать. Даже то, что в эту командировку по какой-то причине не смог лететь штурман Бусько и его заменили Кокоревым. И по такой вот случайности он, Кокорев, торчит с утра до вечера в отряде, если нет полетов, а вечером в лучшем случае — кино, если не считать одного похода в ресторан с глупенькой Ниночкой. Встречаться с ней снова Кокореву не хотелось: не тот кадр.
Кокорев удивился, что ему не довелось даже и влюбиться-то как следует. Девушки были, полно было знакомых девчонок. Школьные не в счет, разумеется: он их слишком хорошо знал с первого класса. Была в его жизни женщина — он вспоминал ее редко и нехотя, как бы нарочно отодвигая ее дальше, в глубину памяти. Таких не любят, на таких не женятся: она была замужем, и муж часто ездил в командировки — история грязноватая, так-то сказать... Кончив училище, Кокорев даже вздохнул с облегчением. Наконец-то он уехал от этой женщины и знал, что она не будет долго горевать... Нет, какая уж тут любовь. Не может быть любви, если в ее основе заранее лежит ложь.
Обычно он очень легко сходился с людьми. Вскользь брошенная добрая шутка, улыбка, и глядишь — одним товарищем больше. Жильцов не подходил ни под какие привычные мерки, и Кокорев искренне огорчался тому, что не может преодолеть эту ясно осязаемую стену отчуждения, отталкивания, неприятия. Почему? Выпивка? Он помнил, что Жильцов был резок с ним, а Каланджи глядел тоскливыми глазами, словно жалеючи, и молчал. Но ведь это отчуждение и неприятие началось раньше, он почувствовал его еще там, на лестнице, когда катил по ступенькам колесо и наткнулся на Жильцова. Так что выпивка ни при чем, она только добавила Жильцову злости.
А жаль, очень жаль! Быть может, подсознательно командир чем-то нравился Кокореву. То ли спокойствием, за которым угадывался сильный характер, умение сдерживать себя, рассудочность — качества, никак не свойственные Кокореву и тем не менее ценимые в других. Он никогда не примеривал других людей к себе, ему нравилась людская разность и нравилось открывать в людях что-то такое, чего он еще не знал. Такие открытия были радостными, и если он видел, что открыл доброе, то начинал тянуться к нему.
Жильцов открылся ему в тот день, когда они нашли Светличную. Можно было бы рискнуть, зависнуть над тем островком — риск был невелик, — спустить трап, привязать девчонку, поднять в машину — вот и вся игра. Жильцов так не сделал и тащил девчонку на себе. Но суть была не в этом. Любой сделал бы то же самое. Суть была в другом: Кокорев увидел, как Жильцов смотрел на эту Светличную. Можно было подумать, что он вообще впервые видит живую девушку, хотя ничего особенного в Светличной нет, мимо такой пройдешь на улице и не обернешься. А у Жильцова было радостное лицо, и напрасно он старался прикрыться своим спокойствием. И побледнел, когда девушка хлопнулась в обморок, он-то видел, как побледнел Жильцов! А потом — ррраз, руку за воротник, рванул петли на ее лифчике и начал краснеть, будто его поймали на чем-то нехорошем.
Вот это и было для Кокорева неожиданным открытием Жильцова. Впрочем, один из последующих дней дал ему в этом открытии больше, чем все предыдущие.
Утро
Вылет был срочным. С утра над морем висел густой туман, и, когда он поднялся, на БИП[1] поступило сообщение, что исчезло одно рыбацкое судно. В тумане суда обычно стояли, лов не вели, — локаторов на них нет, можно столкнуться. И тот траулер — № 22 «Назия» — вроде бы стоял вместе со всеми. Утонуть он не мог: на море было редкое для этой поры безветрие, и вода лежала ровная, словно бы жирная. Начальник штаба отряда вызвал к себе Жильцова и Кокорева, опять они отмечали по карте квадраты, где вела лов совхозная флотилия и где, возможно, могло оказаться пропавшее судно.
Через сорок минут Жильцов поднял вертолет.
Было только одно неудобство: он не мог вести с рыбаками прямую радиосвязь и уже в полете вспомнил, что на борту у него всего один вымпел.
— Пишите, — сказал он Кокореву. — Записку пишите: «Прошу указать сигнальной ракетой возможное направление „Назии”». Написали? Женя, вложи записку в вымпел, мы подходим.
Издалека шесть траулеров были похожи на букашек, расползающихся по ровному полю в разные стороны. Жильцов вел вертолет на пятистах метрах, теперь надо было снизиться и бросить вымпел на палубу. Он начал снижаться с ходу, «по-самолетному», и сразу стали различимы сигналы на траулерах — два черных конуса, означающие, что судно идет с тралом, — и люди, и ящики с рыбой, стоящие на палубе. Зависнуть над каким-либо судном Жильцов не мог: они шли с тралами и не могли остановиться. Тогда он крикнул Каланджи, чтоб тот бросал вымпел на ходу, и повел вертолет вдогон тральщику.
Женя промахнулся, и оранжевая бутылка-вымпел упала в воду метрах в пятнадцати позади судна. Подобрать его рыбаки не смогут, пока не выберут тралы. Жильцов чертыхнулся в переговорное устройство, но ругайся не ругайся — ничего не поправишь.
— Мазила, — сказал он уже спокойней. — Вернемся — куплю тебе детские кольца, и будешь тренироваться в свободное время.
Он начал резко набирать высоту, и Кокорев покосился на него: конечно, командир раздосадован, а вот поди ты — пошутил, и вроде бы самому легче. Ну, правда, помянул всуе нечистую силу. Другой, конечно, на его месте употребил бы куда более мощные выражения! И это почему-то тоже понравилось Кокореву — он и сам не мог бы объяснить почему.