Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 40)
Странно и страшно было ощущать вокруг себя пустоту. История с Наташей и Костей ушла от него далеко-далеко, и если даже вспоминалась порой, то с безразличием, как нечто мелкое и не заслуживающее раздумий, тем более переживаний.
Прошел еще месяц, а он продолжал жить и учиться, словно бы по инерции, по необходимости, по привычке, в той пустоте, ощущение которой теперь было уже постоянным.
Как-то во время перемены он вышел в холодный, с облетевшими деревьями сквер, и его поразил смех. Смеялись курсанты, тоже вышедшие сюда покурить. Потом он увидел: в середине круга стоял Костя и рассказывал что-то веселое. Жильцов подошел поближе. Смех словно бы притягивал его, он шел на него как на нечто враждебное, чуждое самому его существу, нет, не только его, а всей человеческой природе. Никто Жильцова не замечал, он стоял и слушал смех, а в его душе все буйствовало:
— Нельзя так, Алешка, — сказал он. — Мы живые и будем жить. И не у тебя одного право на память о Валерке.
Он резко повернулся и ушел. Нет уж, у него было высшее право на эту память, и он не хотел понять, как люди могут смеяться, радоваться, тем более Костька... Тот Костька, который там, на кладбище, сам ревел, обнявшись с ним, Жильцовым.
Поэтому он даже обрадовался, когда заболел. Начиналась эпидемия гриппа, никакой карантин и никакие препараты не помогли — несколько курсантов, и Жильцов в их числе, свалились с высокой температурой и оказались в медчасти. Рядом с Жильцовым лежал его инструктор, капитан Станишин, которого за глаза называли Боцманом: у Станишина был строгий нрав и пришел он сюда, в училище, из морской авиации. (Уже потом Жильцов узнал, что Боцман сам попросился в палату к нему из своей офицерской.)
На третий день, когда Жильцову стало лучше, Боцман сел на его кровать. Было странно видеть его в этом сером, нелепом халатике поверх больничной пижамы, небритым, и вместе с тем Жильцову впервые за долгое время стало легко и спокойно, а Боцман показался чуть ли не близким родственником, зашедшим проведать больного. Даже его седая щетина казалась какой-то домашней.
— Вот что, — сказал Боцман, — выздоровеешь, окрепнешь, и сразу летать, летать, Жильцов! Ты летчик от господа бога, таких, настоящих, один на тысячу.
— Психотерапия? — спросил Жильцов.
— Я в этом не разбираюсь, — махнул рукой Боцман. — Я это про тебя еще тогда понял...
Жильцов догадался, о чем не договорил Станишин. Еще весной он должен был лететь с ним, и то ли не расслышал команду, то ли не понял, — тем более что Боцмана нигде поблизости не было, — Жильцов сел в машину, вырулил на стартовую, попросил взлет и, получив разрешение, поднял машину. Это был один из его первых полетов на МиГе. Минут через пять он услышал команду руководителя полетов садиться и отлично сел. Влетело ему тогда по первое число (и капитану тоже!), но с той поры Боцман стал относиться к Жильцову с заметным уважением.
— Ты должен стать хорошим летуном, — продолжал Боцман. — Грешным делом, я тебе даже завидую малость. Нас-то не так учили, и не так мы летали.
— А как?
— Как? — усмехнулся Боцман. — Однажды зимой один парень залез в машину, а учились-то мы еще на По-два, — ну, поднялся и плюхнулся сразу же. Бежим к нему, а он с себя куртку уже скинул и комбинезон рвет. Подумали — спятил: мороз, а он раздевается. Оказалось, к нему туда мышь забралась. Сначала в машину, а потом к нему за пазуху — погреться. Тут спятишь!
Жильцов рассмеялся, представив себе все это, и тут же с удивлением подумал: «Я смеюсь?» Ему нестерпимо захотелось скорее выйти из палаты, скорее туда, в училище, в машину, в воздух, и он нетерпеливо считал дни, и его не радовали записки от Кости и пирожные, которые пек для него Валеркин отец, а тут снова подскочила температура, и врач сказал: «Придется еще полежать. У вас осложнение...»
Уже выздоровел и ушел Боцман. Жильцов лежал и прислушивался к гулу машин, проходящих над городом, — ребята летали... Нетерпение было уже невыносимым, когда его отправили на медкомиссию.
От него прятали глаза. Он требовал, чтобы ему сказали правду. Он чувствовал себя совершенно здоровым. Начальник училища сам вызвал его, разговор происходил наедине.
— Вы садитесь, садитесь, Жильцов... Трудно мне говорить это, да надо. Запрещает вам летать медицина-то, вот в чем штука.
— Надолго?
— Совсем. — Он предупреждающе поднял руку. — Знаю наперед, что вы скажете. Мне самому жаль: вы стали бы прекрасным летчиком. Но вы, как говорится, уже без пяти минут инженер, сможете работать в авиационной промышленности, не потеряетесь для нас.
— Я буду летать, — угрюмо сказал Жильцов. — Я обязан летать.
— Ну, — грустно усмехнулся генерал, — против науки наши желания бессильны. Я вот тоже... — И, сунув руку в карман, вынул и показал Жильцову маленькую пробирочку с нитроглицерином. — Знаю, каково остаться без неба. Вы...
— Не надо меня успокаивать, товарищ генерал, — резко и непочтительно сказал Жильцов. — Очевидно, приказ об отчислении уже готов?
— Да, — кивнул генерал.
— А вы не можете его переписать? Ну, не об отчислении, а о переводе. Я готов пройти еще сто комиссий, лишь бы летать. Скажем, на вертолетах.
Впервые за все время разговора начальник училища поглядел Жильцову в глаза. Должно быть, было в них что-то такое — то ли отчаянная решимость, то ли мольба, — как бы там ни было, генерал произнес, будто разговаривая сам с собой:
— А что? Вполне может быть...
— Вот что, Жильцов, — сказал ему на прощание начальник училища, — у меня к тебе есть одна личная просьба. Ты напиши мне, как сложится твоя судьба. Это не моя прихоть. Это мне необходимо знать, Жильцов. Все вы отличные парни, но в тебе есть что-то такое, чего нет во многих других.
— В Брызгалове было больше, чем во всех нас, — сказал Жильцов.
— Я знал, что он был твоим другом. И я очень хочу, чтобы ты летал, Жильцов...
4. Хромоножка
У прапорщика Самохвалова была неприятная манера: при разговоре он то и дело облизывал губы. Едва закончился послеполетный осмотр, Самохвалов подошел к Жильцову и, облизнув губы, сказал:
— Разрешите мне в город, товарищ старший лейтенант. Сегодня воскресенье.
— Где вы будете? — спросил Жильцов.
Прапорщик назвал адрес — Садовая, 6, — и объяснил, что его друг ремонтирует дом, надо помочь. И вообще он просит отпускать его, по возможности, каждый вечер: друг все-таки... Жильцов кивнул: там видно будет, а сегодня идите. За Самохвалова он был спокоен: прапорщик в рот не брал ничего спиртного.
Нелепо было оставаться дома и ему самому, и Жене, и Кокореву. Что ж, опять во Дворец культуры? Больше здесь идти некуда. Но Женя отказался: у него с собой какой-то мировой детектив — обалдеть можно, он завалится в номере и будет читать. Жильцов внутренне поморщился. Ему не хотелось оказаться вдвоем с Кокоревым: опять танцульки, опять воспоминания, к тому же пустая трата времени. Лучше пойти в кино, а Кокорев — как хочет.
Фильм был скучный, но Жильцов досидел до конца, а потом, выйдя из кинотеатра, неспешно пошел по городку. Вечер был пустым и непривычно длинным. Возвращаться в отрядную гостиницу не хотелось: Женя блаженствует над своим мировым детективом, чего мешать парню, а спать рано. Короче говоря, отвратительное занятие — убивать время.
Надо было бы ответить на письма. В конце августа пришло письмо с Дальнего Востока от Наташи и Костьки: все хорошо, первого сентября их двойняшки побегут во второй класс (вот как быстротечно время — уже во второй!), Костька ездил на охоту и видел следы тигра — ну зверюга! — а хлопнули всего несколько мирных уток... «Приехал бы ты на такую закуску!» Отпуск у Кости в ноябре. «Обязательно рвану на запад, увидимся...» Еще надо было ответить дяде Феде Брызгалову — тот по-прежнему работал поваром в училище. Старик писал ему аккуратно, два раза в месяц, не обижаясь, что Жильцов отвечал реже и не сразу.
Эти письма были единственными ниточками, которые связывали Жильцова с прошлым. Но в тридцать лет люди еще не живут прошлым. Будущее же для него было ясно: ну, через год-два станет командиром звена, потом... Потом будет видно. Главное — летать. Главного он все-таки добился и не сидит где-нибудь в теплом кабинете за кульманом от девяти до восемнадцати с перерывом на обед.
Он вышел на Садовую улицу. Действительно, здесь справа и слева были сады, и в сумерках особенно яркими снежными шапками казались ряды флоксов. Дом шесть. Жильцов остановился возле забора и увидел яблони с ветвями, опущенными под тяжестью яблок. Дом прятался за ними, в глубине сада. Окна были освещены только в первом этаже, второй достраивался.
Жильцов быстро отошел от забора: нехорошо, как будто проверяю прапорщика. А друг у него, видать, крепкий хозяин, вон какой домище отгрохал, и сад ухоженный. Эх, забраться бы в такой да тряхнуть яблоньку! Он сам засмеялся этой озорной мысли. А ведь было, было — в пионерском лагере с Валеркой и Костькой забрались ночью в соседский сад, и вдруг — хозяин. Перепугались до невозможности. А хозяин говорит: «Эти яблоки кислые, на варенье, вы вон с той потрясите — налив, — и ушел в дом, добавив на прощание: — Будете уходить — прикройте калитку». Они со стыда ни к одному яблоку так и не притронулись...