Евгений Витковский – Град безначальный. 1500–2000 (страница 12)

Что ни камень, то слюнки восторженных судий, царь не зря попирает наследственный трон. Сундуками – тумпаз, августит и нефрудий, антавент, и белир, и прозрачный тирон. Здесь не властен ни сглаз колдуна-домочадца, ни возможность подохнуть в угаре хмельном, только здесь и решается царь утешаться корольком, калаигом, бурмицким зерном. И хорошего вам, господа, понемножку, полагается помнить про здешний устав. Царь, ни слова не бросив послам на дорожку, pochivated желает, смертельно устав. За серебряный рубль расплатиться полушкой, — таковое любому в Москве по уму. Говорят, что царя удушили подушкой, только это неважно уже никому. Век уходит за веком, сомнения сея, сколько было их в мире, так все и прошли. Огорченно твердят мемуары Горсея про великую глорию русской земли. Не крестись, если в доме не видишь иконы, о величии собственном лучше не лги: кто в Москве побывал, тот запомнил законы подступившей к границам Европы тайги. Это ж надо, – дожить до подобной годины, чтобы ездить впустую за десять земель? Много ль толку рассматривать тут альмандины, если их убирают обратно в кошель? Не желает страна затевать лотереи, и не ждет дорогих из Европы гостей. Лучше дома сидеть, чем смотреть на трофеи, что нахально плывут из английских сетей.

Накануне своей смерти Иван Грозный пригласил английских послов Джерома Бауска и Джерома Гордея в свою сокровищницу, о чем Горстей оставил подробные воспоминания.

«…Каждый день царя выносили в его сокровищницу. Однажды царевич сделал мне знак следовать туда же. Я стоял среди других придворных и слышал, как он рассказывал о некоторых драгоценных камнях, описывая стоявшим вокруг него царевичу и боярам достоинства таких-то и таких-то камней. <…> „Магнит, как вы все знаете, имеет великое свойство, без которого нельзя плавать по морям, окружающим землю“ <…> Он приказал слугам принести цепочку булавок и, притрагиваясь к ним магнитом, подвесил их одну на другую. „Вот прекрасный коралл и прекрасная бирюза, которые вы видите, возьмите их в руку, их природный цвет ярок; а теперь положите их на мою руку. Я отравлен болезнью, вы видите, они показывают свое свойство изменением цвета из чистого в тусклый, они предсказывают мою смерть. Принесите мой царский жезл, сделанный из рога единорога, с великолепными алмазами, рубинами, сапфирами, изумрудами и другими драгоценными камнями. <…> Найдите мне несколько пауков“. Он приказал своему лекарю <…> обвести на столе круг; пуская в этот круг пауков, он видел, как некоторые из них убегали, другие подыхали. „Слишком поздно, он не убережет теперь меня. Взгляните на эти драгоценные камни. Этот алмаз – самый дорогой из всех и редкостный по происхождению. Я никогда не пленялся им, он укрощает гнев и сластолюбие и сохраняет воздержание и целомудрие; маленькая его частица, стертая в порошок, может отравить в питье не только человека, но даже лошадь“. Затем он указал на рубин. „О! Этот наиболее пригоден для сердца, мозга, силы и памяти человека, очищает сгущенную и испорченную кровь“. Затем он указал на изумруд. „Этот произошел от радуги, он враг нечистоты. Испытайте его; если мужчина и женщина соединены вожделением, то он растрескается. Я особенно люблю сапфир, он сохраняет и усиливает мужество, веселит сердце, приятен всем жизненным чувствам, полезен в высшей степени для глаз, очищает их, удаляет приливы крови к ним, укрепляет мускулы и нервы“. Затем он взял оникс в руку.

„Все эти камни – чудесные дары Божьи, они таинственны по происхождению, но однако раскрываются для того, чтоб человек ими пользовался и созерцал; они друзья красоты и добродетели и враги порока. Мне плохо, унесите меня отсюда до другого раза“».

Далее Горстей пишет о смерти царя: «…Он был удушен и окоченел». Видимо, Горсей оказался последним иностранцем, который видел Ивана Грозного.

Джайлс Флетчер

Поэт обиженный. 1588

Все никак не развалится эта страна, непонятная сила у здешних молений. Европейскому взору с границы видна беспроторица нищих российских селений. Что ни шаг – то погост, за погостом – шинок, весь народ состоит из одних голодранцев, да к тому же любой обожает чеснок, — в этом смысле они даже хуже голландцев. Царь не ведает вовсе державственных бразд, ибо робок и, видимо, разумом скуден, но при этом сожрать за обедом горазд горы грубой еды из немытых посудин. Как нажрется, уходит поспать на печи, гости громко храпят, ну, а слуги притихнут. Смотрят сны среди белого дня москвичи, воеводы, конюшие, нищие дрыхнут. Колгота потасовок, трактирная грязь, ничего я на свете не видел отвратней, — в драку рвется холоп, а, бывает, и князь, поневоле пред этим застынешь в замятне. Бородат и пузат каждый русский мужик; превращается в пьянку любое застолье, носит каждая баба нестираный шлык, молью трачены грязные шубы собольи. Одеянья у русских отвратно просты — армяки, зипуны, кебеняки, тулупы, емурлуки, котыги, срачицы, порты, однорядки, охабни, кафтаны и юпы.