Евгений Торчинов – Таинственная самка: трансперсональный роман (страница 35)
В субботу, отоспавшись всласть, я поехал на Московский вокзал и не пожалел денег на купейный билет в пятом Николаевском поезде. Воскресенье должно было стать, мягко говоря, тяжелым днем, поэтому лучше было выспаться как следует. Я вернулся домой, поработал над диссертацией, положил в портфель зубную щетку и пасту (хотя в этом поезде, кажется, их так дают) и поехал на вокзал, на встречу с неведомым, ибо не имел ни малейшего понятия, что ждет меня в Москве и что я могу сделать, чтобы предотвратить божественное безумие Анти-Христа.
А о последующем вы можете узнать из следующей главы.
Интерлюдия десятая
В поездах, как я уже упоминал, я сплю плохо или вообще не сплю. Но на этот раз я уснул, стоило голове коснуться подушки. И сразу же начался сон…
Я оказался в прекрасном цветущем саду: все белое, деревья как будто покрыты бело-розовым благоуханным снегом — яблони, вишни, сливы, персики, абрикосы. Все полнится изумительным ароматом, и сад гудит от множества пчел, шмелей и майских жуков, тучами носящимися над цветущими кронами деревьев. Сплошной гул в волнах белой и розовой пены. Я прохаживаюсь между деревьями, наслаждаясь теплым влажным весенним воздухом, цветами и молодой изумрудной травой.
Вдруг передо мной прямо из воздуха, из ароматов и цветущей пелены соткалась изящная девичья фигурка то ли в белом, с цветами сливы, японском кимоно, то ли в китайском халате. Да и у самой девушки восточно-азиатская внешность: слегка раскосые глаза и иссиня-черные волосы, собранные в высокий шиньон.
Девушка обратилась ко мне. Ее голос мелодично звенел, словно маленький серебряный колокольчик:
— Гуляй по всему моему саду, но к ручью не подходи. Это опасно.
— Что? Почему? — хотел спросить я, но она уже растворилась в радужном сиянии.
Раздумывая над этим странным происшествием, я вновь двинулся по дорожкам сада и вскоре вышел к берегу небольшого ручья, бегущего в даль меж покрытых зеленой травой и цветущими деревьями холмистых берегов.
Несмотря на предостережение, я как-то совершенно автоматически спустился к воде и стал разглядывать ее блестевшую под лучами солнца и слегка рябившую на легком ветерке воду.
И тут началось! Вода реки забурлила, и из нее на берег устремилась вереница странных существ — каких-то отвратительных зубастых карликов с длинными острыми когтями. И все эти карлики набросились на меня и стали рвать на мне одежду, толкая и таща к воде.
И вот я по колено — нет, уже по грудь — в воде, но меня продолжают тащить. Вода доходит до подбородка, ноздрей, накрывает меня с головой. Перед глазами красные круги…
Внезапно все меняется. Я стою среди самого безрадостного пейзажа, который только могу себе представить. Пустыня, глинистая почва, равнина, перемежающаяся редкими холмами. Ни деревца, ни травинки, ни былинки. Нет даже следов жизни. Темное мглистое небо, тревожный красный отсвет у горизонта. Ни ветерка, ни дуновения. Все мертво, все застыло в каком-то безжизненном штиле.
Раздается звук, напоминающий хлопанье больших крыльев — я настораживаюсь и замираю на месте. Прямо передо мной совершенно неожиданно приземляется нечто огромное, во всяком случае, выше и массивнее меня. С удивлением узнаю драконоида моих прежних видений. Он так же прекрасен и мерзок, как и раньше. Его кожистые крылья полузакрыты, голова качается из стороны в сторону.
— Ты предал нас. Вначале ты злоупотребил нашим доверием, выведал нашу тайну и остался жив. Теперь же хочешь погубить нас. Но нет! Погибнешь ты сам! Пока у нас еще есть верное средство контроля!
Тут он извлек откуда-то уже известную мне спираль, напоминающую молекулу ДНК.
— Кундабуфер, кундабуфер![61] Великое средство управления смертными!
И драконоид разразился каким-то странным кудахтаньем, переходящим в рев.
Затем он взял спираль одной лапой и сильно сжал ее в одном месте. Меня пронзила неописуемая боль, исходившая откуда-то из копчика и распространившаяся по всему позвоночнику до самой головы, до темени. Драконоид продолжал реветь. В этой боли горело и пылало все, все сгорело во мне, все выгорело, и я пал ниц. Драконоид перехватил спираль и снова сжал ее своей когтистой лапой. Я забился в конвульсиях.
— Нет, не будет этого! — раздался у меня над ухом звенящий колокольчиком юный девичий голос.
Боль значительно ослабла, я повернул голову и увидел, что перед драконоидом стоит девушка из сада, но теперь на ней уже не кимоно и не халат, а развевающаяся мантия, напоминающая римскую столу.
— Не бывать этому! — вновь воскликнула она и скинула свое одеяние, упавшее на глинистую землю.
Девушка преобразилась. Вначале она стала зрелой женщиной неописуемой красоты, затем глаза ее запылали огнем бешенства и гнева. Драконоид попятился. Трансформация моей девы-защитницы между тем продолжалась. Ее глаза метали молнии, на груди появилось ожерелье из человеческих черепов. Одна ее рука сжимала трезубец, другая держала пламенеющий меч. С ее губ капала кровь, ее зубы превратились в острые клыки, которые она свирепо скалила, взирая на драконоида. И вот женщина взмахнула мечом и набросилась на него. Чудовище отступило на несколько шагов. Но напор воительницы был стремителен и неотвратим. Драконоид попытался взлететь, однако тут же потерял одно из своих крыльев, немедленно отброшенное мощной дланью с трезубцем в сторону, как можно дальше. Драконоид застонал и попробовал сбить свою противницу вторым крылом, но и в этом не преуспел. Воительница сбила его с ног ударом меча, нанесенным плашмя. Драконоид упал, и женщина пригвоздила его к земле своим трезубцем, а затем прыгнула ему на грудь и заплясала на ней, восклицая: «Э-ма-хо! Э-ма-хо!»
В ужасе я проснулся в холодном поту. В дверях купе стоял проводник и раздавал билеты. Я лежал на спине, и мой позвоночник мучительно болел. Пришлось встать на ноги.
«Вот дурак! — мысленно обругал я сам себя. — Не слежу, как сплю, вот остеохондроз и дает о себе знать».
Я взял билет у проводника, умылся и до прибытия поезда на Ленинградский вокзал Москвы успел съесть выданный еще накануне завтрак. Едва я закончил пить кофе, как поезд медленно подкатил к платформе вокзала и замер в ожидании исхода пассажиров.
Глава XI, в которой все связывается и разрешается
На вокзале я неторопливо попил плохого растворимого кофе и поехал к Андрею. От метро «Юго-Западная» я пошел пешком, немного побродил вокруг дома Андрея и ровно в 11.59 нажал кнопку звонка его квартиры. Андрей открыл сразу же. На этот раз он был одет несколько, я бы сказал, экзотично — в нечто, подобное кроваво-красному хитону. Это облачение могло бы показаться даже комичным и уж точно претенциозным в современных интерьерах, если бы не выражение некоего жреческого величия на лице и вполне серьезной, ничуть не театральной торжественности в движениях Андрея, резко контрастировавшее с привычной для меня непринужденностью и естественностью его поведения. Впрочем, про естественность я зря. Никакой наигранности или позы в Андрее не было и сейчас: в качестве иерофанта он был столь же естественен, сколь и в качестве скромного научного сотрудника.
Широким жестом он пригласил меня проходить в гостиную, где на столе стояла менора[62], а перед ней — небольшой флакон с белыми кристаллами, смешанными с каким-то темным порошком. «Перец с солью, как в масти миттель-шнауцеров», — подумал я. Разумеется, я сразу же догадался, что это за флакон.
— Ну что ж, — сказал Андрей, — у нас есть немного времени для разговора. Давай поговорим.
— По правде говоря, не знаю, что и сказать. Ты ведь и сам все знаешь и понимаешь лучше, чем я. Но почему?
Он прекрасно понял вопрос.
— Почему этот мир, и даже не один этот мир, а вся совокупность миров творения вплоть до эманационного мира Ацилут[63] должны перестать существовать? Это ты хочешь знать?
Я утвердительно кивнул.
— Думаю, это больше нельзя назвать тайной. — Он улыбнулся. — Я охотно раскрою тебе ее, а уж что до ответа на твой вопрос… Пойду по стопам Достоевского, рассказавшего, как ты помнишь, своему брату историю про некоего помещика, собаку и крепостного мальчика. А я расскажу другую историю, но о том же.
Жила здесь в Москве одна семья: муж, жена и маленькая дочка. Жила бедно, еле-еле концы с концами сводила. И вот вообразил любящий отец, что дочка слишком много ест, весь семейный бюджет проедает. И решил он наказать девочку. Однажды, когда жена уехала навестить своих родителей, он позвал дочку ужинать. Вот приходит девочка на кухню, где они ели, ибо столовой у них, конечно же, не было, а на столе перед ней вместо ужина стоит ведро с водой. Ну знаешь, такое жестяное, литров десять-двенадцать. И папочка говорит ей: «Пей до дна». Ну девочка и стала пить. Пила-пила, и стало ей плохо, легла она на пол прямо там, на кухне и не движется. А отец накрыл ее пальтецом и пошел спать. Утром приходит мать и видит: девочка-то умерла. Ну как, Константин, достоин ли мир, где такое даже только возможно, права на существование? Скажешь: он сотворен Богом. А я, поверь, лучше тебя знающий о Боге и его природе, отвечу тебе словами поэта-суфия Джал ад ад-дина Руми: