Евгений Связов – Отчет 00 Жил (как-то) старик без старухи... (страница 3)
Демонстрация нашивок «Военно-Космические Силы. Россия» «группа немедленного реагирования» действует всегда. Или грузит крутостью, или отворачивает презрительно-насмешливый «взрослый» взгляд. Лена изобрела третий – загадочные круглые глаза, сопоставляющие лицо с нашивками. Я встретил этой взгляд и понял, что сейчас влюблюсь, потому что не могу не влюбиться в человека, который не грузиться и не взрослый.
Полыхающий во мне ядерный реактор, виноватый в излучении эмоции, чуть полыхнул, бухнув потоком запредельно высокой нежности в бронеплиты угрюмости с трепологической покраской. Быстренько убрав взгляд с ее лица, я скривился от приступа тянущей боли в сердце, вызванной требованием сущности немедленно утопить Ленину кожаную жилетку в слезах по теме «как мне плохо без тебя». Чтобы не расплакаться в такой неподходящий момент, я занялся выписыванием на бланке названий восьми известных мне тестов на IQ и моих показателей.
– Что? – обеспокоилась Лена, когда второй, усиленный, приступ сердечных спазм разложил меня левой половиной по столу.
– Ничего… – глухо бухнуло за меня что-то, пока я бегло заполнял листок «родственники».
– У тебя со здоровьем нормально?
Примеси профессионализма в ее голосе добили последние ряды сопротивления тому, чтобы высказаться. Отложив лист с ручкой, я выплюнул:
– Нет. С мясом у меня все нормально. Просто очень, очень, очень скучно и одиноко. Так одиноко и скучно, что сердце начинает болеть, становясь черной дырой, куда бесследно исчезает все. Все, что у меня есть, но никому не нужно, потому что никто не может дать взамен хоть что-то сравнимое. столько же запредельно высокой любви… Научился держать в глубине, прятать, сдерживать. Но сейчас, под новый год, этот бар, ты… Так, спасибо, уже отпустило. Проехали.
Я уткнулся в листик «родственники».
– Да, кстати, когда на кого-то пытаешься вывалить что-то, чего он не может возвернуть, то ему от этого смертельно хреново. – авторитетно добавил я, начиная перекореживаться страшным чувством, что опять несу нечто тупо-авторитетное, вместо того, чтобы просто, или не очень, сказать: «Лена, ты сможешь вынести то, что я хочу тебе дать?»
Смыв это поганое ощущение глотищем пива, я выложил на стол пачку «трех пятерок», которых, когда захотелось, в городе не нашел, и затаривался у контрабандистов в столице.
– Угощайся. Натюрлих. – мурлыкнул я, с мазохистким наслаждением позволяя сущности самостоятельно заполнить пятисот вопросную психологическую угадайку.
– Ух ты! – невежливо, но искреннее поблагодарила Лена.
Прикурив, она вытащила из-под стопочки бланк, озаглавленный «РО». Сфотографировав двадцать граф, и прочитав с фотографии «Intuitivity», «Communicability», «Looks», я восхишенно поцыкал на ее цельнозолотой «Паркер» и предположил, очень желая удержать ее в легкошоковом состоянии:
– Personal Observation?… Лена, твои глаза прекрасны и выразительны настолько, что когда ты их широко открываешь, я просто не могу на них смотреть. А не смотреть на них я тоже не могу. Уже.
– Интуиция – 100%. Общительность – 92%. Минус – нестабильность типа исходящего. – продиктовала она себе, прячась от моего взгляда в лист. Через пятнадцать секунд, которые я провел, глядя взглядом ее лицо, она подняла на меня глаза и изучила мое лицо, выражавшее адовы муки в личной жизни с последним шансом спастись в ее лице. Потом она спрятала лицо в ладонь и вздохнула.
– Ну вот… Лена, солнышко закатное, это мой жест – вздыхать в ладонь, напрашиваясь на поглаживание по голове. Так что пожалуйста, ну пожалуйста, не надо, а то я заплачу от жалости, начну нежно гладить это пламя ада, что у тебя вместо волос, а потом не сдержусь, и несмотря на все старания забуду, что жалея, гладят только голову…
Лена истерически хихикала в ладонь. Показавшийся меж пальцев смеющийся глаз сделал что-то, от чего мне стало тихо, спокойно и хорошо.
– Дима, милый,… как устроишься на работу, сконнектись [24] Дана вурдалак светлая сеть. Запомнил?
– Дана вурдалак светлая сеть. Трудно не запомнить такой сказочный адрес… Кстати о сказках, Лена, ты все еще думаешь, что на этой планете есть работа для меня?
Чуть вздрогнув, она опасливо покосилась на браслетик на левом запястье и очень серьезно, с потугами замаскировать под шутку, ответила:
– А ты уверен, что работать будешь на этой планете?
– А! Ну тогда я наконец-то понял, почему я раньше не слышал о баре «Норка Гидралиска»…
Смысл сказанного ею вдруг дошел до меня и тело, вмиг напружиненное приступом ужаса, чуть не сорвалось сбежать.
…Бармен – агент.
…Бар на пару дней.
…Фильтрация посетителей.
…Тела супермоделей.
Я представил, как Лена стягивает кожу вместе с джинсами и блузкой и показывается тощий розовый слизистый ящер…
Глаза автоматически проследили, как троица из-за углового столика походками хорошо выдресированных фотомоделей удалилась в сторону служебных помещений. Потом переметнулись на Лену. Рука испуганно слазила в карман и вылезла обратно уже с перстнем на пальце. Другая, противно подрагивая, не спеша расстегнула пуговицы на груди.
– Лена. – тихо выдавили речевые органы. – А ты человек?
Она, еще не подняв глаза, начала смеяться. Подняв и увидев мои натянутые плечи, осеклась. Увидев расстегнутую куртку, посерьезнела.
Потом ее взгляд упал на перстень с глазком Амона [25], инкрустированный серебряными рунами Египта и она тоже напружинилась.
– Да… – рассеянно пролепетала она, разжиженная потоком тяжелого страха, транслируемого сущностью через перстень. – Как и все население… – с тихим вскриком она схватилась за браслет и вырубилась.
Не успев удивиться, я, выносимый из-за стола спущенными пружинами ног, увидел двух атлетов в жилетках, за какое-то мгновение возникших у входа в зал. Сущность хлестанула по ним парализующим страхом, а рука метнула бутылку.
Левый попробовал уклониться, а правый неуверенно шагнул ко мне. Выхватывая на бегу нун-чаки, я проследил, как бутылка свалила левого, и метнул нун-чаки в правого. Бухнув «винт» в открытый блоком головы живот, я помчался к выходу.
Мелькнула рука в камуфляже и все потухло.
«– Милый, я тебе нравлюсь?» Ночной эротический кошмар
Паника. Паника остановила сердце. Оно, сжатое страхом, слабое, слабее страха, закричало, умоляя меня проснуться и помочь ему ожить, чтобы разогнать по телу колкие льдинки, которыми стала кровь.
Я проснулся.
Сердце бухнуло, сотряся тело ударившей по стенкам артерий крови.
Рот раскрывался в беззвучном крике.
Я спросил себя – кого я зову? Я ответил себе, что я никого не звал – просто кричал и кричал в темноту, окружавшую меня и терпеливо ждавшую, пока я утихну и она сможет тихонько заползти в меня и угнездившись во мне, начать бесшумно пожирать мою память. Меня.
Потом я вспомнил, что темнота уже во мне. Уже давно, с детства, когда я устал кричать и уснул всеми брошенный и никому, кроме темноты, не нужный, став слабым и беззащитным, над которым можно все.
Я оборвал крик и открыл глаза. Темнота воспользовалась тем, что дверки век приоткрылись и подступила ближе. Я посмотрел в ее лицо, страшное тем, что его не было, закрыл глаза и поискал тело.
Ног ниже колен не было.
Руки и шею облепляло что-то шершавое и липкое. Ремни.
Тошнило.
Ознобило.
Холодно.
Одежды не было.
Хотелось курить. Хотелось пить.
Я попробовал шевельнуть рукой, и липко-шершавый ремень удержал ее. Тогда я набрал воздуха и закричал, разгоняя страх, уже смываемый приливом тухлых волн смертной тоски.
Я успел крикнуть раза три, и набрать воздуха для четвертого, когда темнота ударила в уши тихим голосом:
– Чего кричишь?
– Страшно. – признался я, а потом скорчился в истерике. Я тихо ныл, вяло извиваясь в ремнях, которыми был прикручен к жесткому и холодному столу. Я выл и скулил от ожидания того, что со мной сделают – изнасилуют, кастрируют, трепанируют или медленно будут сверлить зубы до тех пор, пока окровавленные сверла прорвут кожу щек.
Чьи– то пальцы, сильные и теплые, пробежались по рукам, освободив их. А потом в лицо полила струя теплого хлебного дыхания, очень успокоительного.
– Пожалуйста, не делай движений, когда отстегну. – попросил голос. Низкий, женский, молодой, с незнакомым трескучим акцентом.
– Ага. – всхлипнул я.
Она отстегнула меня от стола и я, дергаясь, медленно спустился на пластиковый пол. Свернувшись в клубок и вздрагивая, я лежал, пережидая медленно затухающий приступ человеческой тоски.