Евгений Сурмин – Фактор роста (страница 25)

«Женюсь!» — окончательно решил для себя Лернер, влезая в вертолёт.

— Владимир, ты там как? Живой?

— Пока не понятно. Но на Светке женюсь!

— А-ха-ха! Красава! Раз женихаешься, значит точно живой… Ладно, скидывай с себя всё. Домой идём, не хватало ещё чтоб ты воспаление лёгких подхватил.

— Как домой? Ильич, ты чё, какой домой⁈

— Вот так и домой. Видишь же не выходит у меня.

— Да всё выходит. Попал ты. Прям в лодку попал. Если б не волна, пилот уже тут с нами был бы.

— Угроблю ж тебя, вот зубы как стучат, даже движок не слышно.

— Да я всё равно уже мокрый, мокрее не буду. А на разок меня ещё хватит. Давай, Ильич, поворачивай родной! Сейчас всё получится. Точно тебе говорю. Один раз и если нет улетаем!

— Ай! Не чести. Держись там за что-нибудь. Один раз!

Вертолёт накренился и по широкой дуге снова понёсся в открытое море.

На это раз всё получилось практически идеально. Мокрым куском биомассы Лейнер плюхнулся прямо на пилота, чуть не заехав коленом тому в висок и сам больно ударил пальцы о борт лодки. Понимая, что у него есть всего несколько секунд Лернер молнией защёлкнул карабин на поясе пилота и вцепился в него обхватив всеми четырьмя конечностями. Владимир хотел для надёжности вцепиться в воротничок комбинезона спасаемого зубами, но всё же отказался от этой идеи, здраво рассудив, что так лётчика всё равно не удержать, а вот сам он, будучи без зубов вряд ли решится сделать Светлане предложение.

Сам подъем Владимир запомнил плохо, только то, что как заведённый повторял себе: «Держать, только держать!», да краем сознания отметил, лётчик жив, хоть и висит безвольной куклой. Окончательно лейтенант в себя пришёл уже в вертолёте от резкого окрика капитана Дьяконова.

— Владимир, ты где там? Заснул! Лейтенант, пля!

— Тут я, тут.

— Не спи, замёрзнешь. Ха-ха-ха.

— Очень смешно, товарищ капитан.

— Ладно, не обращай внимание, похоже нервное. Как там наш летун?

— Плохо.

— Раздевай его, да и сам всё скидывай.

— Да я пытаюсь. Всё намокло и разбухло.

— Возьми нож и режь. Летим сначала в Порт-Владимир. Надеюсь, там есть медпункт, а нет так хоть переоденем вас в сухое.

— Ильич, давай быстрее. Я, конечно, не врач, но боюсь мы его не довезём. Я не могу нащупать пульс.

— Проклятье. Достань из аптечки красный пенал.

— Красный? Тот самый на котором нарисован череп с костями, написано «Осторожно яд!» и который нельзя трогать, потому что ты мне уши оторвёшь?

— Давай быстрее, потом шутить будешь!

— Да достаю я! Достаю!

— Шутник, бля. Взял шприц?

— Да.

— Коли прям в бедро.

— Комбез ещё с ног не стянул.

— Через штаны хреначь.

— Готово, — лейтенант поднёс к глазам второй странный шприц без каких-либо маркировок, наполненный прозрачной жидкостью, — Ильич, может и мне уколоться? А то что-то мне хреновато.

— Не вздумай! Лекарство экспериментальное, поможет или нет точно не известно, но десяток лет жизни оно у тебя отнимет гарантировано.

Лернер резко отдернул руку со шприцом от лица и осторожно положил его обратно в пенал.

— А откуда он у тебя?

— Пошукай под аптечкой, там коньяк и шоколад есть, вот и хлебни для сугрева.

— Вот это дело! Коньяк это мы завсегда за.

— Ну чё он там? — резко перебил Владимира капитан.

— Веки дергаются и цвет не такой синюшный. Погодь, пульс проверю… ты смотри прям на глазах оживает.

— Это временно, сейчас сожгёт все ресурсы организма и если мы его к тому времени в больницу не доставим, то считай всё зря.

— Ясно. А всё-таки откуда у нас этот эликсир, Ильич?

— Откуда, откуда, от Айболита. Что ты как маленький. Меньше знаешь, крепче спишь. Кстати, прилетим готовься беседовать с особистом и писать расписку о неразглашении. Всё, Володь, не мешай, садиться пора.

Не особо раздумывая, Дьяконов посадил машину прямо на траву, поближе к двум строениям, выглядевшим с высоты посолиднее и поновее остальных, справедливо полагая, что если там и не сельсовет, то всё равно какие-то советские учреждения.

— Володь, глянь как нас встречают, — усмехнулся Дьяконов, разглядывая бородатого крепкого старика в тулупе нараспашку и с ружьём в руках.

— Сторож, наверное. Не пойму у него берданка[29] что ли в руках?

— Наверное. Лишь бы не выпалил с дуру.

— Ильич, заглушил бы ты мотор. И так ни черта не слышно, а если дед ещё и глуховат.

— Твоя правда.

Пилот выключил двигатель и дождавшись, когда бородач подойдёт поближе откинул дверь кабины.

— Здорова, отец!

— И тебе подобру, сынок. Откель ароплан такой чудной?

— Извини, отец, время нет на политесы. Сухая одежда нужна срочно и может у вас фельдшер есть какой.

— А за чем тебе?

— Летчика только, что из воды вытащили ну и спасатель мой тоже промок весь. Отходит лётчик то, каждая секунда на счету.

— Петька! Петька, бегом сюда, етить тебя коромыслом! — повернувшись к зданию, зычным басом прокричал старик, — чё ж ты сразу не сказал, командир. А наши мужики, кто свободные, все в море вышли на поиски. А я значит, Петрович, истопник, в школе стало быть.

— Капитан Константин Дьяконов.

Высунувшийся из дверей молодой парень, судя по всему, из охраны лагеря, вероятно тот самый Петька, секунду помедлил, но видя, как энергично машет руками старик, закинул винтовку за плечо и побежал к вертолёту.

— Марьяну зови! Марьяну! — перенаправил бег парня дед, одновременно скидывая с себя тулуп.

Одним тулупом дело в итоге не ограничилось. Увидев в каком плачевном состоянии находятся пассажиры вертолёта, Петрович не поленился сходить в школу и принести целый ворох махров. Постанывающего и даже пытающегося помогать лётчика переодели в сухое и укутали истёртым до дыр меховым пологом. Лернеру достались неопределенного цвета штаны размеров на пять больше и прожженный во многих местах зипун.

Лейтенант на секунду приложился к фляжке с коньяком и высунулся из вертолёта.

— Держи, Петрович, согрейся.

— Давай, сынок, — хотя дед успел накинуть на себя видавший виды пуховый платок, было видно, что без своего тулупа ему прохладно.

— Выручил ты нас, Петрович. А этот горький пьяница, мой наблюдатель, лейтенант Владимир Лернер. Собственно, он лётчика из моря и вытащил.

— Так я как узрел его, голого, мокрого, синего, сразу понял геройский парень, — закивал Петрович, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы сохранить серьёзное выражение лица.