Евгений Сухарев – Станция Донышко (страница 1)
Евгений Сухарев
Станция Донышко
50 – для неудачника примерно тот же возраст, что для стихотворца – 37. Ты идешь к барьеру, пусть и не к дуэльному, а напоминающему стену на угрюмой государственной границе.
Тебе необязательно влачить себя ногами: твоя страна прекрасно сама отодвигается из-под твоих ног. Ты многое с ней пережил, но тебе не сделаться нужным ей по-прежнему; пот, плевки и слёзы въелись в её почву беззвучно, как вода.
Тебе принадлежали усилия, страдания, радости, мечты – и, одновременно, весь сказочный массив национальных достояний. И вот – ты гражданин замызганной империи домов для престарелых, заполненных больниц и полных горячительных напитков гаражей.
На цифре 37 хмель слетал с Высоцкого, а вот на 50-ти хмель даёт возможность обдурить природу, подло отпустившую несколько десятков лет для одряхления, чтобы ты усвоил свою малозначительность.
Порой скачки давления прямо из-под сердца пробивают апперкоты. И голова становится тесным и гудящим роем ностальгий.
Я ведь потерял мой исконный дом! Пусть в перипетиях, перепи́тиях, случайностях, но всё же – потерял… А он… он как рояль, эффектно лакированный под глубокий цвет вороньего крыла; чьи ножки уже вышиблены. Я распорядился, чтоб он спустился с царственного, гордого места из-под крыши в опротивевшую мне неродную подворотню… Я на нём бренчал диссонансы молодости… Лучше б я топил им семейственный очаг – так-то благороднее. Я расскажу тоску.
Школа, институт… Учился я вразвалочку. И, знаете, обидно – меня не принял край невыученных формул и правописаний, а усыновила проклятая Долина Несбывшихся Надежд. Есть даже впечатление, что я сошёл в неё в реальном смысле сразу, по каменным ступеням технического колледжа: в одной руке – диплом, в другой руке – вино. Но если поглядеть на выпускную фотографию, то там я – почти ровня будущим титанам жизненных боёв без раундов и правил. Три ряда сорванцов – любой из нас бы запросто плечом отбросил все бесчестные наскоки глобальных перемен.
Однако перемены подстерегли коварно – каждого отдельно, каждого по-разному… Один скучает в Штатах; второй повоевал в двух горячих точках, теперь его глаза – два лазерных прицела, будто бы застывших с задержанным дыханием искусного стрелка; третий не однажды был взрываемым в машине; четвертый беззастенчиво ворочал миллионами, обкрадывал воров, хотя сейчас похож на гея-проститутку; пятый – бизнесмен, шишка в нашей мэрии; много ещё кто…
И я, впритирку с ними, – амбициозный, толстенький. Не болван, не бестолочь, как меня повсюду позднее называли. Нет, мне выдавали симпатичные авансы, присваивали статус снисходительной опалы – наставники считали меня бесперспективным. И, хочется заметить, что этот их вердикт – отнюдь не в числе главных моих уничижений…
Неволь армейской службы просвистела мимо, словно бы душманская пуля у виска. Конечно, я боялся. В названии далёкой, едва ли не мифической страны «Афганистан» есть что-то от вздёрнутого кверху подбородка. Примерно так, по-цоевски… Газетные фанфары вытягивали дружно заключительную арию из оперы советской великодержавности.
Но военник мой остался «белым».
Судя по всему, я вряд ли уточню, какой же именно болезни я был тогда обязан непригодностью к призыву. Она существовала только на бумаге, почему-то никогда никак не беспокоив… Но теперь я иногда внутренне колеблюсь: может, рок-злодей не дал мне тогда быстро взять штурмом свою крепость – крепость духа, непередаваемо мне необходимую? Вроде бы, чего плохого в том, что в течение двух лет все твои проблемы решают за тебя. Вот отслужил бы, вдруг бы начал чувствовать жизнь лучше…
А так я очутился на заводе. Спустя неделю – понял всё, что со мной будет. Практически под носом приземлилась биография – длительным, унылым, бестолковым словарём, кинутым суровым и настойчивым профессором на парту нерадивого студента. Дребезжащий пол в цехах укачивал меня. Я не переносил рассказов ветеранов, о том, как они чудом успевали на работу при сталинском режиме, умчавшись в день без завтрака и обогнав трамваи. При них я столь бесславно обращался с инструментами, что рядом создавалась зона отчуждения, как вокруг ЧАЭС. Да и, берясь за дело, я грустно ощущал свою координацию, навыки, умения пригодными скорее для дурашливой игры в «горячую картошку», чем для производства.
Если твой коллега способен соглашаться быть твоим напарником лишь после получения бутылок коньяка от тех, кто от тебя усердно открестился – это разъедает…
Странно, но с женой мы прожили в браке целых десять лет. И я потом узнал – наш брак прошёл рубеж оловянной свадьбы. Или вот, в Германии, например, тот же рубикон называют розовым. К нашим отношениям оба прилагательных очень подходили: я был оловянным, а моя жена – розовой, слащавой. Хотя её, слащавую, я различил не сразу…
Но перед разводом она уже вконец преобразилась в ядовитую – как розовый надкушенный венчик олеандра. А я при её виде когда-то слагал кредо «Раз и навсегда»… Метался в состоянии, в котором для тебя решительно неважно, кого или чего достойна твоя цель… Твоя одна… Одна…
У страсти к её внешней красоте существовали некие прозрачные южные мотивы; а может и не южные… может и цыганские – буквально ворожащие. Хотя её девичья фамилия, родители – всё русское. Откуда в ней выныривала колдовская примесь – я на протяжении романа не спросил… Однако – ну и пусть. Она мне подарила праздник на душе: жгучую напористость; больше, к сожалению, меня не посещавшую. И даже до сих пор не зазорно вспомнить…
Я не зарабатывал денег, возбуждающих женские инстинкты, не водил машину, не водил хороших и полезных связей, а на огороде если нагибался – то с недоуменной вызывающей неловкостью, после надоедливых окриков жены. Мне, Ивану Буселу, в принципе обыденно выносить упрёки, ругань и пощёчины – с выпяченной грудью, с подбородком вниз – точно адмиралу при продажной власти, давшему прилюдно сорвать с себя погоны. Но сносить их с задом, устремлённым в небеса – нет уж, извините. Да кто она вообще, чтоб я из-за неё краснел на её грядках?! Она же, например, не родила для меня сына!
И не с кем поделиться – доверительно, на равных – заветами супружества. Печальными, досадно состоящими из предостережений, почти без поощрений… Я страшно бы терзался из-за этого; и всё-таки уверен, что перед сыном правильней отчитываться истиной, чем масленой пресытившейся совестью…
Я мечтал о сыне, а подрастает – дочь. Я с нею не общался – никаких идей. Наверное, идеи и дальше не понадобятся – дочь осталась с матерью. Пожалуй, они славно друг друга дополняют.
Стоило судье сказать во всеуслышание то, что мы с женой – отныне не семья, я вылетел из зала, ошалелый и свободный, словно ветер степи. Скручивало сладкое желание собирать ладонями июльскую извёстку – мараться побелёнными стволами тополей. Материализовывать мгновенно охватившее чувство чистоты. Внутри как по ступенькам сбега́ло непонятное торжественно-ликующее соло на гитаре.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.