Евгений Стрелков – Формула Волги. Очерки художника (страница 7)
Заказчики остались довольны строительством, Коринфский был отмечен – и, уволившись из университета, продолжал проектировать для Казани – университетскую клинику, семинарию, здание дворянского собрания, дома, грандиозный готический собор в Кремле – свой третий собор, оставшийся непостроенным.
За труды получил потомственное дворянство. Одного из сыновей назвал Аполлоном – а тот назвал Аполлоном своего сына, внука архитектора. Этот внук стал известным поэтом и как-то написал пару строк о деде, «пытавшемся сыграть роль маленького Ломоносова на театре своей жизни».
Другой внук, Николай, описал биографию деда со слов своего отца, Николая Михайловича, для казенного учреждения в 1928 году.
Легенда с фамилией обрастает здесь совсем уж причудливым зигзагом с упоминанием, правда в полной путанице, и Казанского университета:
Он был отдан сначала в школу, которую хорошо окончил, был отдан в гимназию, где оказал удивительные способности. По окончанию чего был зачислен в число студентов Казанского университета, окончил его одним из первых. Ему была назначена стипендия, и он был послан в Грецию, в город Коринф, для пополнения знаний. Вернувшись в Россию, он держал при Академии Наук выпускной экзамен… Дед Михаил Варенцов представил заданный проект в коринфском стиле…
Дальше автор повторяет легенду о высочайшем переименовании архитектора, а также прибавляет, что за беспорочную службу его дед дважды получал из рук императора Николая драгоценные перстни.
Эти оба перстня по наследству перешли к моему отцу, а отец передал мне как младшему сыну. Меня судьба заставила один из них продать в голодный год на пропитание семьи, а второй я продал в прошлом, 1927, году на покупку лошади.
Так вот и вышло, что архитектор Варенцов оплачивал лошадей не только для императорского Казанского университета, но и для введенного в бедность новой властью внука. А тот заканчивает свой меморандум так:
Мы терпим ужасные притеснения от правительства, которое сочло нас вредными элементами… В заключение всего считаю долгом добавить, что за научные труды Михаила Коринфского в нынешнем 1928 году был исключен его правнук Владимир Коринфский из 8 школы 2 ступени им. Крупской по постановлению ячейки как сын дворянина.
Тут падает занавес над всей этой историей. Перед занавесом по краям сцены – два небольших гипсовых бюста «в коринфском стиле» – архитектора Варенцова и геометра Лобачевского. Впрочем, их можно изобразить и в полный рост. Даже и в виде двух аполлонов или в позах укротителей лошадей, как на Аничковом мосту в Петербурге. Мне кажется, их это не обидит. Таким образом, очень кстати к мизансцене добавляются две гипсовые лошади.
Из-за упавшего занавеса звучит хриплый голос Председателя земного шара Велимира Хлебникова, тоже в бытность его студентом Казанского университета:
Что больше: «при» или «из»? Приобретатели всегда стадами крались за изобретателями… Лобачевский отсылался вами в приходские учителя… Вот ваши подвиги! Ими можно исписать толстые книги!.. Вот почему изобретатели в полном сознании своей особой природы… отделяются от приобретателей в независимое государство времени…
Сцена постепенно погружается в темноту. Еле слышно звучит дорожный поддужный колокольчик…
(к главе 06) Книга художника «Дельта Вэ» (2005), куда мною включены рисунки и стихотворные фрагменты Велимира Хлебникова, а также старинные карты дельты Волги и собственные астраханские фото. Поводом для книжного проекта стала инсталляция из полосок ткани в заброшенном советском фонтане в центре Астрахани на берегу Кутума (внизу)
Глава 06
Числовод мысли
Пусть на могильной плите прочтут: он боролся с видом и сорвал с себя его тягу. Он не видел различия между человеческим видом и животными видами…
Звучит актуально: ведь совсем недавно биологи постановили, что нет принципиальных различий между человеком и животным, все дело лишь в степени. У животных есть память, есть мышление, есть язык. Дельфины получают имена при рождении, киты поют друг другу любовные серенады, вороны с удовольствием шутят, а обезьяны и слоны узнают себя в зеркале. Но больше, чем о животных видах, Хлебников грезил о «благородном коме человеческой ткани, заключенном в известковую коробку черепа».
«Узор точек, когда ты заполнишь белеющие пространства, когда населишь пустующие пустыри» – очевидно, это о клеточной памяти. И сказано это тогда – 1904 год, – когда не было еще до конца понятно, что такое нейрон. Когда великий Рамон-и-Кахаль, как заправский алхимик, только-только пометил серебром миниатюрный кустик нейрона и зарисовал его, глядя в окуляр микроскопа. Сейчас мы знаем: память так и возникает – узором активных точек-нейронов в огромной нейронной сети, – и эту фразу Хлебникова мы уже понимаем. А вот другую фразу, пожалуй, еще нет: «Есть некоторые величины, независимые переменные, с изменением которых ощущения разных рядов – например слуховые и зрительные или обонятельные – переходят одно в другое». Мы только ищем сейчас эти переменные «в известковой коробке черепа», хотя есть уже первые подтверждения существования описанных Хлебниковым «некоторых величин», позволяющих трансформировать один в другой разные сенсорные отклики.
Или вот Хлебников пишет о том, что сейчас так активно обсуждается:
Те же ощущения, которые наименее связаны с вопросами существования, те протекают с быстротой, не позволяющей останавливаться на них сознанию.
Именно об этом говорят нейрофизиологи, когда утверждают, что почти все решения мозг принимает, не обращаясь к сознанию, ибо не хватит никакого времени на такие обращения – ведь каждый синапс (межнейронный контакт) обрабатывает сигнал одну миллисекунду, а синапсов этих – легион. Или то же самое, но словами поэта:
Мы улавливаем спицы колеса лишь тогда, когда скорость его кручения становится менее некоторого предела.
Кручение и колесо в этой хлебниковской метафоре тоже к месту. Почти общепринято сейчас, что наши потенциальные решения уже существуют в виде некоторых нейронных циклов в мозгу, они лишь ждут внешнего сигнала, чтобы мгновенно реализовать уже записанную молекулярным кодом программу наших совершенно бессознательных действий.
Конечно, язык Хлебникова туманен, смыслы нужно вылавливать из текста. Но так точнее его предвидения: лишенные подпорок конкретики, они свободны – поэтому так глубоки. И «потенциальны», как сказал бы физик. И «многомерны», как добавил бы математик. И «полисущностны», как могли бы выразиться философ и биолог, каждый по-своему понимая слово «сущность».
Он был ими всеми сразу – математиком (изучал геометрию Лобачевского), физиком (цитировал теорию Эйнштейна), биологом (еще в студенчестве опубликовал статью о кукушке), философом – и, конечно, поэтом:
Мечты его были вдохновенные, когда он сравнивал землю со степным зверьком, перебегающим от кустика к кустику.
Хлебников пишет о чувстве «протяженного многообразия, все точки которого, кроме близких к первой и последней, будут относиться к области неведомых ощущений, они будут как бы из другого мира». Порой кажется, что и сам он – из другого мира, где «синий цвет василька… превращается в звук кукования кукушки», где цветы шепчут: «„Это он!“ – склоняя головку», когда он проходит по саду. Где «он был настолько ребенок, что полагал, что после пяти стоит шесть, а после шести – семь». И если мы согласимся с Хлебниковым в этой арифметике, то придется согласиться и с его печалью, что человечество «все еще зелень, трава, но не цвет на таинственном стебле» (1908).
В «Опыте построения одного естественнонаучного понятия» Хлебников составил таблицу «шести возможных случаев отношений, испытываемых одной жизнью от сосуществания ей другой жизни». И непонятно, кому он тут больше предшествует – биологу Конраду Лоренцу или кибернетику Норберту Винеру. Когда он сопоставляет симбиоз и метабиоз – не был ли он предтечей Четверикова, одного из столпов популяционной биологии? «Можно собрать несколько примеров, которые доказали бы широту устанавливаемого угла зрения». Хлебников находит эти примеры в севообороте и лесоводстве, мы же сейчас смотрим еще шире, под углом синергетики, описывающей конкуренцию, синхронизацию и предельные циклы. Хлебников заворожен природой – и поражается человечеству: увы, «людскому порядку не присуща эта точность, достойная глаз Лобачевского». Но он не оставляет попытки «прочесть письмена, вырезанные судьбой на свитке человеческих дел». Тут он был грандиозен и разнообразен. Он увязал размер городов с расстояниями между ними, обнаружив геометрические квадраты на плоскости этих соотношений – и в перпендикулярной к ней истории. «Он нашел истинную классификацию наук, он связал время с пространством, он создал геометрию чисел».
Я хотел издали, как гряду облаков, как дальний хребет, увидеть весь человеческий род и узнать, свойственны ли волнам его жизни мера, порядок и стройность.
Чем только Хлебников не увлекался! Он предложил построить железную дорогу вдоль Волги – так же, как в Североамериканских Штатах построена дорога вдоль моря. «Теперь же, чтобы попасть в Саратов или Казань, нижегородец должен приехать в Москву». Увы, и теперь почти по-прежнему. Он проектировал города:
Слитные улицы так же трудно смотрятся, как трудно читаются слова без промежутков и выговариваются слова без ударений… нужна разорванная улица с ударением в высоте зданий, этим колебанием в дыхании камня.