Евгений Старшов – Схватка за Родос (страница 51)
И тут прорвало — мощно солировал сэр Томас Ньюпорт. Обычно молчаливый богатырь, поборотый "куман-дарией", завел свое любимое:
— Услышит тебя наш д’Обюссон — не дослужиться тебе, брат Томас, до "столпа"! — засмеялись наперебой рыцари.
— А ему и так не быть туркополиером. Как он будет командовать кавалерией, когда его ж ни одна лошадь не выдержит? Ему слона надо! Боевого!
— Не знаю, как лошадь, — парировал мрачный Ньюпорт, — а твоя шлюха выдержала.
Благородные рыцари чуть было не устроили простонародный мордобой, псы возмутились, настороженно рыча, словно желая помирить поссорившихся; те их не особо послушали, да дюжие немцы помогли — развели противников, как хэндлеры мастифа с барсуком, а там вскоре и повод к сваре забылся; посмеялись только от души на миротворческие усилия верных псов.
Оверньский флейтист как-то незаметно сменился тремя греками-музыкантами, под яростные наигрыши которых плясала голой на столе загорелая танцовщица, раздваиваясь в глазах Джарвиса — да и не его одного. В помутневшем мозгу родилась мысль — это амазонка сошла с замковой стены… Может, о чем-то таком и говорил Лев, рассуждая о нимфах, кентаврах… Разве может она быть простым человеческим существом?.. Дитя природы, ее квинтэссенция, вулкан, пышущий магмой первозданной страсти?!
Пустившись в неистовстве танца по залу, сверкнув белозубой улыбкой, знойная южная женщина с прической Горгоны, ибо ее густые длинные патлы волос и вправду казались ожившими черными змеями, кружа, добралась и до моряка. Жестоко раздразнив, словно гигантская бабочка, покружила к следующей жертве, ослепив Джарвиса мельканием пятен огня, отражавшегося на ее обнаженном теле.
Вот они сверкают все быстрее, кружатся вихрем, сливаясь друг с другом, невыносима резь в глазах… Отяжелевшая от хмеля голова Роджера склонилась, глаза закрылись самисобой, и что было дальше, он уже не знал… А полубогиня, воплощенная энергия и ярость плоти, буйная первобытная радость Малой Азии, веселая соблазняющая нимфа — она получила за танец свои жалкие монетки (две трети из которых, как обычно, отобрали музыканты). Утром, закутавшись в покрывало, нимфа понуро брела по Галикарнассу, глотая слезы и с нежностью думая о ребенке, которого теперь будет чем накормить…
А на следующий день Лев, как и обещал, повел Джарвиса на руины галикарнасского мавзолея, который в те годы еще сохранял достаточно обломков для того, чтобы можно было постичь все его былое величие. Англичанин был рад прогулке, выветривавшей остатки вчерашнего хмеля, а грек оказался умелым и даже интригующим рассказчиком. Сидя на ступенях сходной мраморной лестницы, ведущей к еще существовавшей тогда погребальной камере царя-сатрапа Мавсола, Лев вдохновенно рассказывал о нем и его сестре-жене Артемисии, поглаживая увязавшегося за ним полосатого любимца…
— Лучших греческих зодчих и скульпторов собрал Мавсол для возведения своей усыпальницы, но размахнулся так, что строительство при его жизни так и не было завершено, доделывала Артемисия… Очень его любила! Когда он умер, она предала его останки огню, а потом, смешав часть его праха с вином, выпила, чтоб поистине не расставаться с ним… Но она, однако же, на деле показала, что может не только слезы лить, но и править твердою рукой. Тогда родосцы, негодуя на то, что карийским царством правит женщина, отправили морскую экспедицию на захват Карии, и вот, прознав об этом, Артемисия укрыла в меньшей гавани Галикарнасса свой флот с воинами на борту, а горожанам повелела быть на городской стене, чтобы приветствовать захватчиков. И вот, когда родосцы прибыли в большую гавань, она при общем рукоплескании и восторженных кличах своих подданных пообещала сдать город. Враг высадился, беспрепятственно вошел внутрь, оставив корабли, а ей того и надо было: ее флот перешел по каналу в большую гавань, высадил десант, после чего ее моряки увели пустые суда родосцев в море, а врагов окружили на форуме и перебили.
— Разумно, хотя и несколько рискованно.
— О, ты думаешь, на этом дело закончилось? Плохо ты знаешь Артемисию!
— Да я вообще как бы не имею чести ее знать, — пошутил англичанин над запальчивым высказыванием грека, но тот не обратил внимания и вдохновенно продолжил:
— Тогда Артемисия посадила на захваченные и нарочно для того увитые лаврами вражеские корабли своих воинов и гребцов и отправилась на Родос. Там, конечно же, подумали, что это свои с победой возвращаются, и в результате беспрепятственно пропустили в охраняемую гавань, после чего царице оставалось только захватить Родос, что она и сделала, казнив городскую верхушку и поставив трофей в память о своей победе — две большие бронзовые статуи. Одна отображала родосскую общину, другая — царицу, и при этом Артемисия возлагала на женщину-Родос каленое клеймо. Так-то вот, друг Роджер.
— Сколь много ты знаешь! И действительно любишь свою родину и ее историю. С такой головой — и быть собачьим магистром? Не пойму.
— А что тут понимать? Голова головой, а с собаками мне лучше, чем с людьми.
Разговор подзатух. Джарвис ходил по котловану бывшего мавзолея среди огромнейших рифленых барабанов обрушившихся колонн, то и дело натыкаясь на обломки мраморных фризов и статуй. Руки, ноги, копыта, головы… Жуткое впечатление какой-то бойни проникло в сердце англичанина… Да, из века в век повторяется одно и то же. Не так давно все это точно так же валялось на Родосе, только живьем, в крови и земле, разорванное и раздавленное турецкими ядрами… Тут прямо из земли на него невидящими глазами воззрился суровый мраморный лик бородатого мужчины в расцвете лет, высоколобого, с зачесанными назад длинными волосами — прической, характерной только для моды древнегреческой знати или философов. Брови были сурово сдвинуты, и взгляд не предвещал бы Джарвису ничего хорошего, будь это сам правитель Карии живьем, а не его статуя.
— Суровый господин! — усмехнулся моряк, жестом указывая греку на поверженную статую.
— Это сам Мавсол, как я думаю. Подожди, я тебе и Артемисию еще покажу!
Лев проворно спустился вниз с лестницы, подошел к древней кладке перибола и поманил Джарвиса:
— Вот она, пышногрудая! Посмотри, какая роскошная женщина была, если только скульптор не польстил из боязни быть укороченным на голову. Хотя, судя по тому, как он отобразил свирепого Мавсола, резец его не был льстив…
Роджер осмотрел лежавшую во прахе царицу — округлолицую, с удивительной прической из идущих волнами ряд за рядом завитков, переходящих наконец в прибранные длинные локоны, спускающиеся на спину.
Спереди ее украшали перси, во всех смыслах выдающиеся. Явно не эллинская роскошь, классическая древнегреческая скульптура в идеалах женской красоты такого размера не допускала, это был идеал родственных карийцам древних обитательниц Крита, о чем нам поведали уцелевшие фрески минойской культуры, да микенок гомеровских времен.
"Интересно, — мелькнула мысль в голове Роджера Джарвиса, — а мы-то хоть что-нибудь стоящее потомству оставим или нет? Только башни, башни, башни… Не то у нас время, что ли, или народ вконец огрубел?" Все это столь явственно отражалось у него на лице, что грек мигом уразумел его состояние, и подумал про себя: "Что ж, у этого англа душа открывается прекрасному… Я рад за него…"
И еще не одну диковину показал Лев Джарвису, пока события не разлучили их.
Прошло несколько дней. С Родоса прибыла подремонтированная галера с комендантом, турками и лейтенантом великого магистра, после чего пять кораблей, включая каракку Джарвиса, отправились на поиски прячущегося на побережье турецкого принца Зизима.
От Родоса эскадра шла к орденскому островку Шатору близ ликийского побережья, а оттуда маршрут был рассчитан так, чтобы, минуя сильные турецкие (некогда византийские) порты Анталию и Коракесион, называемый турками Алаийе, имея по правому борту христианский Кипр, крейсировать напротив Анамура. Все, вроде бы, было согласовано и предусмотрено, однако задача, конечно, стояла не из легких — разыскать на вражеском берегу изгнанника… Надежды было мало, но иоанниты ответственно делали свое дело, и Зизим это знал.
Тяжело было его положение. Потерпев поражение от Ахмеда, он хотел реванша. Однако его последний союзник, разбитый вместе с ним — караманский владыка Касым-бей — был трезвым политиком и, присоветовав Зизиму опереться на единственную силу, которая еще может противостоять османам — родосских рыцарей, — принес повинную Баязиду, за что милостиво получил право исправлять должность султанского наместника там, где ранее был самодержавным владыкой. Единственное, чем он смог помочь своему бывшему союзнику — это пытался направлять султанских ищеек на ложный след и выделил маленькую лодочку с верным гребцом и запасом провизии на всякий случай. Он же способствовал отправке последних верных Зизиму людей на Родос и в Петрониум.