Евгений Старшов – Схватка за Родос (страница 21)

— Мизак-паша, великий падишах недоволен. Полагаю, ты и без того это понял по моему приезду… Велика принести холодной бузы — что можно янычарам, то можно и мне[25]. Так о чем я?.. Вручив тебе карающий меч ислама, великий падишах справедливо ожидал, что ты им в полном мере воспользуешься. А на деле что, уважаемый? Разъясни.

— Со всей почтительностью, Али-бей… — Визирь Мизак понял, что все не так и страшно. Все теперь зависело от того, под каким соусом подаст происходящее человеку султана он, Мизак, и под каким соусом уже подаст султану все поданное Мизаком этот байбак Али. — Но прежде позволь вручить тебе эти скромные дары, знак моего глубочайшего почтения и внимания к столь высокой особе, как высокочтимый Али…

Сурчиные глазки турка скользнули по золотому блюду, преисполненному разных перстней и византийских украшений, окружавших кривой кинжал с рукоятью, на которой были впаяны опытным ювелиром три ограненных изумруда чрезвычайной величины.

— Хорошо, хорошо, Мизак-паша, твое гостеприимство мне по душе…

Визирь рискнул спросить прямо:

— Надеюсь, мне за него не воздастся шелковой петелькой?

— Что ты, достопочтенный… До этого пока, скажем так, далековато.

— О, у меня камень с души упал от твоих обнадеживающих слов.

— Но все одно. — Али предупреждающе поднял перст. — Там не все довольны твоими делами. Считают, что все могло бы кончиться скорее.

— О, я нисколько не сомневаюсь в мудрости нашего великого падишаха, однако лукавые советчики — вот, кто может превратно донести до него ход вещей. Ведь скажи откровенно, Али-бей… Донесли?

Гость словно и не слышал, поэтому Мизак-паша поднялся с ковра, извлек из ларца мешочек, беременный золотом, с поклоном протянул его "инспектору" и повторил свой вопрос.

Турок взял мешочек, подбросив на пухлой ладони, сунул его к себе за пояс и изрек:

— Разумеется.

— Так я и думал.

— А что расстраиваться? Если сведения о твоем нерадении и лени не подтвердятся, то ответит головой тот, кто наговаривал. Я надолго к тебе. Все не спеша осмотрю, проникну мыслью во все то, что ты доселе сделал и делаешь, и уже на основании этого доложу, что и как. Все от тебя, Мизак-паша, зависит…

— Я это понял, можешь не сомневаться. Но скажи мне следующее: та добрая весть, которую ты прилюдно огласил, это как следует понимать?

Али ответил чисто по-восточному:

— Я передал слова великого падишаха. Ему же одному ведомо, будет ли так, как он сказал, или же он соизволит, сообразно своим соображениям, изменить решение.

— Стало быть, это больше для народа и для того, чтоб враг узнал и отчаялся?

— Я всегда считал тебя мудрым человеком, хоть и не знал лично. И сейчас ты лишний раз доказываешь, что я был прав на счет тебя. Позаботься о том, чтобы это известие как можно быстрее распространилось внутри дома неверия.

Вельможи о многом поговорили. Мизак еще кое-чего пытался вызнать у сановного гостя, однако тот, хоть и много бузы влил в свое объемное чрево, оставался трезв разумом и ничего особо лишнего не сказал, а за сказанные кусочки этого самого лишнего визирь еще не раз открывал свою мошну.

Впрочем, Али-бей оказался хоть и взяточником чистой воды, однако и порученное ему дело исполнял дотошно и достойно. Он лично, несмотря на опасности, объехал в паланкине всю крепость, присматриваясь к ее башням и бастионам, подплывал на легком корабле к родосской гавани, выслушивая попутно рассказ о штурме башни Святого Николая. Под конец Али-бей собрал большой военный совет не только с местными военачальниками, но также с участием других, приехавших с ним, на котором обсудил предпринимаемые Мизаком-пашой меры.

В целом эти меры были одобрены, а затем Али-бей предложил даже закупорить гавани крестоносцев брандерами:

— Они же сами, я так понял, большую часть работы за нас сделали! Перекрыть им их лазейку — это мысль неплохая…

Потом, в новой беседе наедине, визирь Мизак поведал ему о Фрапане, что, впрочем, не вызвало у Али какого-либо особого восторга, ибо он осудил поступок визиря:

— Я знаю Георга-бея. Этим человеком нельзя было так безрассудно распоряжаться. Более полезным он был бы сейчас здесь, а не там.

— Как сказать, достопочтенный. Ведь это по его задумке мы осрамились у портовой башни!

— Не скажи, — потряс жирным подбородком Али-бей. — Будь он при этом деле, может, хорошим советом он добыл бы нам победу. А так что толку? Представь, что опытный оружейник велит своему ученику сделать бомбарду, дает все указания, чертежи и прочее — но сам до дела не касается и даже не проверяет, как исполняется работа. Что доброго сотворит ученик без мастера? Мастер все хитрости ремесла знает, поэтому поправит тут же, если что не так пойдет, так что зря ты отослал Георга… Впрочем, по возможности дай ему знать, чтобы он возвращался назад. Это было бы хорошо. А стены быстро трещинами идут, я доволен. Как думаешь, еще день-два?

— Да, не больше.

— Хорошо. Я буду сам смотреть на приступ!

А родосцы тем временем работали и днем, и ночью, и следующим днем. Они сами не верили, глядя, как их же усилиями ширится и углубляется ров позади итальянской стены и еврейского квартала, и как над ним возносится каменно-кирпичная стена, усиленная большими валунами, мраморными останками античных зданий, а также скрепленная бревнами и известковым раствором.

Ее попирал сзади мощный земляной вал, на котором были расставлены орудия и котлы с маслом и смолой. Были приготовлены сера, известь и "чеснок" — спаянные вместе четыре шипа под таким углом, что, как его ни брось, он будет стоять на трех шипах, вздымая вверх четвертый. Врага ждали и раскаленный песок, и воск, перемешанный с горохом — всего и не перечислить.

А ров был, хоть и земляной, не шибко великий, но достаточный, чтобы в нем завязли атаковавшие, и его еще вдобавок держали под прицелом множество мелких и средних орудий на стенах крепости.

В общем, когда через пару дней поползли брешами старые стены и Мизак-паша уже держал наготове корпус янычар для прорыва внутрь крепости после обстрела, для османов стало пренеприятным сюрпризом узреть за старой кладкой новый ров и ощетинившийся орудиями длинный бастион, над которым гордо реял штандарт великого магистра Пьера д’Обюссона.

И Мизак, и все его сподручные, включая Али-бея, только славили Аллаха за то, что не угробили свои лучшие части и прежде все разведали. Остался бы от султановых янычар один мелко нарубленный кебаб… Но не только этим удивил в эти дни нехристей д’Обюссон.

Однако обо всем по порядку: пока что османские войска по совету анатолийского бейлербея и при полном одобрении со стороны Али-бея начали саперные работы. Цель заключалась в следующем: незаметно прорыться под ров и либо, внезапно выйдя на поверхность внутри крепости, захватить ее, либо, по классической схеме, подвести под укрепления хорошую мину. Также как вариант рассматривалась возможность засыпать участок рва и подвести к стенам тараны и буравы, чтобы взять крепость "по старинке".

Меж тем большие пушки продолжали крошить старые стены, а перекидной огонь губил дома жителей. Людей спасало то, что изрядная их часть теперь, по возведении внутренних рва и стены, переселилась в более безопасные районы города-крепости — в оборудованные по приказу великого магистра убежища.

Османы, впрочем, пока что, до получения известий от изменников, считали, что все делают хорошо и правильно. Вот почему обильно угощаемый и одариваемый Али-бей отписал Мехмеду послание, полное похвал в отношении Мизака, и даже за отдельный ценный подарок дал визирю прочитать до отправки.

Внутри христианского лагеря настроение было куца менее радостное: дурные вести о Мехмеде с его пятнадцатью сотнями пушек распространились быстро. Конечно, великий магистр объявил это все вражеской ложью, ну да оптимизма от этого ни у кого не прибавилось. Все отлично знали, что турецкая империя неисчерпаема в своих запасах в отличие от склочных европейских государств, которые могли бы противостоять османам, лишь объединившись — как здесь, на Родосе. Как же втолковать правителям эту простейшую истину?..

Вот над чем ломал голову в своем дворце д’Обюссон, когда ему доложили, что его желает видеть какой-то старый грек с ворохом бумаг. Обессиленный трудами, заботами и бессонными ночами магистр в приступе отчаяния воскликнул Филельфусу и Каурсэну:

— Определенно, мне суждено умереть от переутомления!

— Ну и прогони его, — мрачно посоветовал секретарь Филельфус. — Или вон, пусть Гийом с ним разберется.

— И речи быть не может! Если ему нужен я, зачем ему кто-то другой? Введите немедленно!

Старик вошел, конвоируемый обеспокоенными псами д’Обюссона, после чего низко поклонился магистру и его советникам. Он небезызвестен читателю — это был тот самый живописец, что рисовал Элен для Торнвилля.

Старик был полон какой-то мрачной решимости и сосредоточенности, поэтому д’Обюссон без лишних предисловий жестом велел ему говорить. Грек смущенно кашлянул, а затем, преодолев робость, произнес деловито и сухо:

— Я бы, право, не осмелился тревожить господина магистра, но… Иной раз и мышь может помочь льву. А я это сделаю для всех. Для всех, кто еще жив, и в память тех, кто погиб. Надо было раньше, наверное, но память моя не столь крепка, как прежде, и потребовалось время. В общем… Я ведь не всегда был иконописцем, художником и церковным зодчим. Смыслил я когда-то и в военной архитектуре, и по молодости приходилось мне делать пару таких вещиц, как требушет. Большой требушет. Первый действовал еще на людской тяге, требовался рывок полутора-двух десятков людей, да… А на втором я заменил силу людей подвешенным грузом — камнями в тридцать тысяч фунтов по вашему исчислению, за что греческий деспот пожаловал мне сто шестьдесят золотых за оба аппарата. Ай, простите старого олуха, что заболтался. Я ж это не для того сказал, чтобы что-то получить, просто обстоятельства вспомнились. Сейчас другое дело. Тогда я этим жил, по молодости, а теперь, на краю гроба, я что же — Иуда, деньги за этакое дело брать? Нет-нет, не возьму. Это мой дар городу — если, конечно, соизволите рассмотреть…