Евгений Старшов – Схватка за Родос (страница 14)

На какое-то мгновение воцарилась гнетущая тишина, потом один из рыцарей спросил:

— На что же ты рассчитывал, зная все это?

— Сами думайте, сиятельные господа. Как видите, в моем поступке нет каких-либо корыстных мотивов, скорее, напротив — получается, я отдал все, лишь бы предстать пред Господом с очищенной душой. Всем земным благам, которые я получил и еще мог бы получить у турок, я предпочел спасение души. Впрочем, я еще могу быть очень полезен и постараюсь это доказать. Если вы сомневаетесь в моих словах, то я с удовольствием отдам себя в руки правосудия и понесу заслуженную кару, только б мне не лишиться перед казнью последнего напутствия и причащения Святых Христовых Тайн!

— Что же, — изрек д’Обюссон, — ты сказал все, что считал нужным, мы тебя благосклонно выслушали. Теперь тебе следует выйти и обождать, мы рассудим о тебе… — Немца вывели, магистр сухо обратился к собравшимся: — Высказывайтесь, братья. Каков вам этот молодец? Ничего не скрыл, ни от чего не отперся, все рассказал как есть — данные разведки и перебежчиков полностью подтверждают сказанное им.

— Это крот, господин наш и брат, причем необычайной породы. Наглый, самоуверенный. Что ему стоило предать турок, чтоб войти к нам в доверие и, в свою очередь, предать нас своим бывшим — а может, и настоящим — хозяевам? Невелик секрет то, что он рассказал, — высказался первый "столп".

— Согласен полностью, — изрек второй. — С другой стороны, велик соблазн использовать его как инженера и артиллериста. Это можно сделать, при этом не позволяя ему ни с кем говорить и осматривать укрепления. А ценность его советов пусть определяют компетентные в этом деле люди.

Остальные высказывались приблизительно в том же ключе, и только великий приор Бертран де Глюи настаивал на казни перебежчика:

— Это надо сделать в назидание прочим. Не будет султану делать модели крепостей. Вы же знаете — и он сам этого не отрицает — что он был на Родосе, сам возводил укрепления. Он хочет выведать то, что было возведено позднее, выявить все слабые места и сообразно с этим дать нехристям в руки все ключи! Это же очевидно! И кто знает, может, ему ведомо даже то, что неведомо нам самим? Я говорю о тайных ходах, которые он вполне мог в свое время сотворить! Это искатель приключений, наглый, беспринципный бродяга без веры, могущий продать за деньги все, что угодно!

Прения продолжались, и в этот час, как никогда вовремя и кстати, на совещание принесли "свежую почту". В записке, прикрепленной к стреле, ясно и недвусмысленно было написано по-гречески: "Опасайтесь мастера Георгия!" Неизвестно, подслушал ли какой храбрец разговор Фрапана с визирем, или же проследил за перебежчиком, или, может, просто сам сделал надлежащие выводы из-за отсутствия немца в лагере. Главное, вовремя упредить! Это сообщение подлило масла в огонь.

Впрочем, Монтолон осторожно предположил:

— А что, почтенные братья, если это сам визирь компрометирует инженера? Тот перебежал к нам, вот и послали нам письмо, чтобы мы не поверили ему и погубили того, кто мог бы оказаться нам полезным?

— Скорее уж напротив, — мрачно изрек первый "столп". — Мне это хитросплетение видится следующим образом: немец — предатель, перебежавший к нам. И чтобы уверить нас, что он не предатель, визирь призывает нас рассматривать его как предателя. Хочет, чтобы мы, не положившись на совет из вражеского лагеря, поступили как раз наоборот и поверили тому, кому верить как раз не надобно.

В образовавшейся тишине было слышно, как летают мухи и вычесывает блох один из больших магистерских барбосов. Второй "столп" смущенно кашлянул и спросил коллегу, понял ли тот сам, что сказал.

— Естественно, — желчно ответил тот, чем, впрочем, не развеял всеобщего недоумения.

Д’Обюссон по-доброму засмеялся:

— Знаешь, почтенный брат, мне однажды пришлось беседовать с местным раввином… Если бы я не был твердо уверен в твоем благородном французском происхождении, я подумал бы, что ты еврей. Ты так же скрываешь водоворотом фраз пустоту мысли. Продолжая твою логику, проще предположить — ну, поверим мы визиреву письму, отрубим голову Фрапану. Разве этого хотел визирь? Нет, это слишком!

— Прошу прощения, — встряла в разговор орденская бюрократия, в лице рыцаря-секретаря Филельфуса. — Мы ни в коем случае не сможем отсечь Георгу Фрапану голову, поскольку он не является дворянином и, следовательно, подлежит казни исключительно через повешение. Единственное, в чем можно отступить от узаконенного порядка лишения жизни, так это в том, что его, если он окажется предателем, можно повесить за ногу, вниз головой.

Д’Обюссон расстроенно махнул рукой:

— Филельфус, я отлично понимаю, к чему ты клонишь, но твое ехидство в данном случае, мягко скажем, неуместно. Да, мне нелегко изменить свое первое впечатление, но и дать себя обдурить я тоже не дам. Прав наш брат, великий маршал: используем его насколько возможно, а вредить не дадим. Приставим постоянный караул — человек эдак в шесть, а дальнейшее будет очевидно. Первым делом, пусть начертит нам план турецкого лагеря! И насчет вражеской батареи, что стоит против башни Святого Николая, пусть тоже подумает, проверим его… Распорядитесь там, чтобы его поместили в немецком "оберже"!

— А кстати, мы так сами и не решили, что делать, — взял слово лейтенант дель Каретто. — По последним сведениям, по башне уже идут трещины, она начинает здорово сыпаться, предбашенные укрепления разбиты. Их восстанавливают по мере сил, однако все, что подкрепляют ночью, вновь развеивается в прах дневной стрельбой.

— Немец прав, да и среди нас никто в этом не сомневается. Башня Святого Николая — это ключ от Родоса. Потеряем ее — потеряем контроль над гаванями. Думаю, этот мастер Георг не имеет умысла направить наши силы туда, чтобы дать туркам прорваться в другом месте. Просто этот человек, как и мы, имеет дело с очевидной истиной. Дело даже, собственно, не в самой башне — надо полагать, ей недолго осталось. Но следует все равно оборонять от турок этот пятачок, чтобы не дать выставить пушки на молу. К тому и будут приложены все наши усилия. Подготовку к борьбе за этот архиважный стратегический пункт я мыслю разбить на несколько этапов. Первый надлежит исполнить тебе, дель Каретто. Как моему лейтенанту я даю тебе неограниченные полномочия по обороне башни: выберешь цвет нашего рыцарства — именно так! — и отправишься туда лично, посмотришь, как дела, что нужно для того, чтобы успешно держаться дальше. В общем, не мне тебе объяснять. Дам орудий — хороших, много. Возьмешь дерево, искусных плотников из греков. Османы думают, что подавят нашу башню — вот и будет им неприятный сюрприз. Шарль де Монтолон, кому знать эту башню лучше, нежели тебе? Не так давно мы принимали ее от тебя после последнего переустройства и укрепления! Слышали, что сказал наш гость? Возможно, башню будут штурмовать при поддержке огня с моря. Разумеется, мы тоже об этом неоднократно думали. Чтобы отогнать корабли дерзкого врага — мало затопленных судов, мало пушечного огня со стен. На орудия башни Святого Николая лучше не рассчитывать, поскольку, сами понимаете. Там и твоих пушек, дель Каретто, может не остаться. Потому будем жечь нечестивцев брандерами! Это мы обсудим с великим адмиралом, чтоб враг не застал нас неготовыми. Кроме того, полагаю, нелишне будет держать под рукой сильный отряд аркебузиров… Но это, как говорится, ближе к делу. В общем, смотрите, действуйте, я навещу вас при первой возможности — сегодня вечером или завтра. С Богом!

На этом совещание завершилось. Дель Каретто пошел собирать рыцарство. Это видел со стены Фрадэн, как и то, что башня Святого Николая вдруг "поползла".

Заметя ужас и смятение горожан, монах с большим распятием забрался на стену и, невзирая на вражеские пули и стрелы, вдохновенно обратился к людям — кажется, первый раз в жизни не с обличениями, а со словами ободрения:

— Не бойтесь, христиане! Уповайте на Бога, и Он сокрушит врага мышцею высокою! Время испытаний настало для плодоносного и цветущего виноградника Бога Саваофа — разумею святую Церковь Христову — насажденного десницею Превышнего Отца добродетелями, который премного полит Сыном этого Отца волною Собственной, Животворящей Крови, который Дух Утешитель Своими чудными, невыразимыми дарами сделал плодоносным, которую одарила высочайшими, различными преимуществами, вне нашего понимания, стоящая и прикосновению неподлежащая Святая Троица. И вот ныне ее пожирает и потравляет вепрь лесной, нечестивый султан Мехмед и подручный его христопродавец Мизак-паша, который из рода Палеологов. Но смотрите в глубь вещей, в самый корень, ибо не сии еретики, но чрез них уничтожает пышные плоды веры этот свернутый змей, этот гнусный, ядом дышащий, враг нашего рода человеческого, этот сатана и дьявол, потопляющий виноградные лозы указанного виноградника Господня и плоды его, изливая на них яд своего еретического нечестия. Но если Бог за нас — что нам этот яд, что все его осадные машины и пушки?! Делайте каждый свое дело, вносите лепты своего труда в оборону и не бойтесь, по слову Господню, убивающих тело, но души убить не могущих! Нет более той любви, как если кто положит душу за други своя! А кто эти други? Это же ваши ближние — вспомяните притчу о милосердном самарянине!