Евгений Старшов – Элеонора Аквитанская. Королева с львиным сердцем (страница 48)

На этом фоне и происходила победоносная война Ричарда против Филиппа, сведения о которой доносились до Элеоноры. Ричард получил рану арбалетным «болтом» в ногу, но тогда все обошлось благополучно. О пребывании королевы на покое в Фонтевро в то время у нас есть уникальное свидетельство из жизнеописания трубадура Бертрана де Борна. Как известно, он отошел от песенно-поэтических дел примерно во второй половине 1190‐х гг.[100], хотя умер в 1210 г. монахом, следовательно, его сирвента, о которой пойдет речь и фрагмент которой будет приведен, появилась не позднее того года, когда Элеонора удалилась в Фонтевро после спасения Ричарда (а ведь ей еще придется покинуть аббатство!).

«Другой же певец, по имени Пейре-жонглер, одолжил как-то королю (Альфонсу II Арагонскому. – Е. С.) денег и лошадей. Этот Пейре, кстати, старую королеву Английскую, пребывавшую в аббатстве Фонтевро, куда все старухи богатые уходят, весьма злословил, и велела она его убить по навету короля Арагонского. Все гнусности эти припомнил эн Бертран де Борн королю Арагонскому в сирвенте, в коей говорится:

         …Пейре-жонглеру скорый суд           Он учинил – и та матрона           Из Фонтевро за смелость тона           Вить стала из бедняги жгут;           Зря он снурок хранил в укладке,           Надеясь, что его спасут:           Увы, под новенький хомут           Пошли жонглеровы лошадки».

Однажды, впрочем, королева попробовала вмешаться в политику сына, но, как Ричард ни любил свою мать, отказал ей. Это было дело Филиппа де Дрё, епископа Бовэ, кузена Филиппа II, участника III Крестового похода, побывавшего в плену у сарацин, и личного врага Ричарда, сначала вовсю клеветавшего на него, обвиняя в убийстве маркиза Конрада Монферратского, а затем приложившего немало дипломатических усилий к тому, чтобы оставить английского короля в плену у императора Генриха подольше, навсегда, а то и вовсе лишить жизни. Этого ему Ричард не забыл и не простил. Епископ был довольно типичной для Средневековья личностью, сочетавший мольбы Богу со свирепостью воина и лицемерием – так, чтоб «не осквернять свои руки кровью», почтенный прелат никогда не пользовался мечом, но ловко орудовал булавой, круша черепа и кости. В истории осталось его прозвище – «Страшный епископ». Так случилось, что в мае 1197 г. принц Иоанн и гасконец Меркадье разбили войско епископа, а самого его пленили и доставили к Ричарду. Радостный король заточил его в Руане. Почтенный прелат, возмущенный тем, как попрали его сан (какая неожиданность!), написал папе плаксивое письмо, что Ричард, озлобившись против Господа нашего Иисуса Христа (бедный Сын Божий, которым церковники всегда прикрывают свои грехи!!!), словно бешеный волк, схватил его и заковал в кандалы.

Целестин, которого вся эта многолетняя история с Ричардом явно начинала морально истощать, ответил, что епископ заслуженно пал в яму, которую рыл другим, заключив свое послание цитатой из Овидия: «Легче муку терпеть, если мучимся мы по заслугам». Однако все же обещал похлопотать. В ответ на его хлопоты Ричард отослал папе покрытую кровью кольчугу епископа и вопросил: «Святой отец, знаешь ли ты, это кольчуга твоего сына или нет?» Папа с легкостью ответил: «Он не мой сын и не сын Церкви; пусть король поступает с ним по своему усмотрению, потому что он (епископ Бовэ. – Е. С.) воин Марса, а не Христа». В следующем году епископ был переведен в Шинон, так как из Руана попытался бежать; король Филипп предложил за родственника 1000 марок, но тот так и просидел в заточении до самой смерти Львиного Сердца (1199 г.), а потом еще не раз обагрил скрижали истории своей страшной булавой.

Ж. Флори считает, что именно Элеонора хотела помочь ему бежать из Руана. Он опирается на следующий текст Роджера Хауденского: «В тот же год королева Алиенора, мать Ричарда, короля Англии, прибыв в Руан, отправилась к Гуго де Невилю и другим стражникам, удерживавшим в руанской башне епископа Бовезийского Филиппа; она попросила их ради любви к ней позволить епископу явиться в ее дом, дабы поговорить с ней. И хотя сие показалось им опасным предприятием для них самих, не осмелились они противиться просьбе королевы и дозволили епископу переступить порог башни, оставив, однако, его связанным и приставив к нему надежный эскорт. В пути пришлось им проезжать мимо одной церкви. Дверь в нее была заперта, но, несмотря на это, епископ кинулся к ней, вцепился в [дверное] кольцо… и закричал что есть сил: “Я молю Бога и Церковь о мире!” Услышав сие, стражники пришли в замешательство. Они схватили пленника, оттащили его от церковной паперти, вернули в башню, в коей он пребывал, и стали охранять его с большим усердием, чем раньше. Они винили в случившемся королеву, говоря, что все это произошло по ее совету. Узнав об этом, король Англии велел отправить епископа в Шинон, чтобы там его стерегли с еще большим вниманием». Видимо, после этой неудачи Элеонора вернулась в Фонтевро.

В сентябре 1198 г. в аббатство дошли вести о сокрушительной победе Ричарда при Жизоре, когда тот понесся на врага, «подобно разъяренному льву, голодному и преследующему свою добычу». Мост у ворот замка под обратившимися в бегство французскими рыцарями рухнул; что при этом произошло – все мы с детства знаем из фильма о Ледовом побоище, однако Филиппу повезло – его, еле живого, все же вытащили из воды (20 рыцарей утонули, троих из выползших на берег пленил лично Ричард). Из страха перед Ричардом Филипп даже не решился остаться за стенами могучего Жизора, но скакал прочь без оглядки. В английском плену остались 130 французских рыцарей[101]. После еще одного поражения, под Верноном, оставался лишь постыдный и унизительный мир, по которому Филипп отказывался от всех завоеваний, прося только оставить ему Жизор как брачный подарок сыну в приданое за внучкой Элеоноры – Бланкой Кастильской, которую ему сватали. Королей активно принялась мирить Церковь с прицелом отправить их вместе в очередной Крестовый поход – но Ричард на себе познал все ее плутни, когда его бросили без защиты, поэтому его нелегко было вновь совратить на что-то подобное. Да и с Филиппом – какие могли быть общие дела? Ричард по-прежнему мечтал только об одном – раздавить гадину, от которой он не ждал ничего хорошего – и в принципе был прав. Умирая, он признался исповедовавшему его капеллану аббату Мелону Пенскому, что 7 лет не причащался Св. Христовых Таин – потому что ненавидел короля Филиппа, а с нечистым сердцем как он мог принять Тело и Кровь Христову? Кстати, еще одна показательная черта, для читателя, возможно, довольно неожиданная. Свирепый воин, бражник, женолюб, балагур, чьи шутки зачастую отдавали богохульством – оказывается, был христианином более, чем многие «святые» отцы… Даже перед смертью он отказался причаститься, сказав, что за свои грехи отдает свою душу для мук в Чистилище вплоть до Страшного суда.

Очередная запланированная война с французским королем требовала денег. Изыскивая фонды, Ричард вспомнил о том, что лиможский виконт Адемар V некогда присвоил сокровища его отца, Генриха II[102]. Прознав, что виконт скрывается в замке Шалю, Ричард по весне повел туда свои войска и осадил замок. Виконт успел бежать, переодевшись в женское платье, но король этого не узнал. Началась осада, инженеры Ричарда рыли подкопы. Вечером 26 марта 1199 г., обходя замок в поисках наиболее благоприятного места для штурма, король Англии, будучи без «серьезных» доспехов, был ранен арбалетным «болтом», выпущенным то ли Бертраном де Гудруном, то ли Пьером Базилем – источники по-разному именуют человека, оборвавшего жизнь величайшего короля[103]. «Муравей победил льва!» – горестно записал хронист… «Болт» вошел глубоко (надо представлять себе мощь средневекового арбалета!) [104], примерно на 6 дюймов; куда – тоже нет однозначного ответа. Обычно говорят, в плечо или руку, реже – спину, но так, что наконечник «болта» крепко застрял в кости (возможно, в позвоночнике) и обломился, когда король выдернул «болт».

Король молча ушел в свою палатку, куда срочно прибыл войсковой хирург, сделавший операцию. Извлек ли он наконечник, или часть его так и осталась в ране – это тоже доподлинно неизвестно. Роджер Хауденский пишет: «Ричард вверил себя рукам врача, служившего у Меркадье (начальника гасконских наемников Ричарда. – Е. С.), но при первой попытке извлечь железо тот вытащил только деревянную стрелу, а острие осталось в теле; оно вышло только при случайном ударе по руке короля». Вскоре короля охватил жар, потом началось заражение крови, стала развиваться гангрена; пошел слух, что стрела отравлена, однако дело, скорее всего, заключалось в обычной антисанитарии, а до открытия антибиотиков было еще очень долго. Разъяренные болезнью короля (а тогда еще оставалась хоть какая-то надежда), его соратники взяли замок и притащили злосчастного стрелка к одру Ричарда. Тот, понимая, что угасает, простил своего убийцу, похвалил – в свойственной только ему манере – за меткий выстрел и пожаловал сто солидов. Друзей своих он просил отпустить его с миром, что те пообещали, но, разумеется, не сделали – как только Ричард умер, с него содрали кожу с живого, а потом повесили. Пока же он послал за матерью.