Евгений Соломенко – Час «Ч», или Ультиматум верноподданного динозавра (страница 4)
Фатеев положил последний лист на полированную столешницу очень медленно и очень осторожно. Казалось – он опасается, что соприкосновение «меморандума» со сверкающей поверхностью стола вызовет термоядерный взрыв.
Безрадостно улыбнулся: не зря тараканы ему всю ночь на темечко валились! В руку сон, ох, в руку…
Вот они, реалии XXI века. Это во времена Гоголя простой смертный все ноги себе обобьёт, пока удостоится аудиенции у самого микроскопического столоначальничка. А сейчас – пожалуйста: чеши себе ультиматумы президентам! И даже такая бронетанковая бюрократия, как наша российская, уже не способна остановить зарвавшегося «челобитчика». А впрочем… В чем-то, может, оно и к лучшему? Привыкли мы за бронёй своего аппарата отсиживаться! Разомлели, заплыли жиром. Ничего: теперь вот, благодаря этому ученому, паскуднику, придётся попрыгать! Тем паче, что аноним наш отчасти, действительно, прав…
И тут же, вздохнув, гарант Конституции добавил мысленно: «Только мне от твоей правоты, правдоискатель занюханный, ни на воробьиный чих не легче!».
Ещё задолго до «восшествия на престол» Валерий Фатеев отдавал себе отчет: чем выше человек поднимается по скользкой лестнице чинов, тем меньше у него остается степеней свободы. Это только со стороны кажется: президент (министр, губернатор) – всем вокруг крутит-вертит! А на деле-то не столько он вертит, сколько вертят им – обстоятельства, обязательства и чёртова уйма людей, которые держат в руке ту или иную ниточку.
Но сейчас – после получения такого вот ультиматума – степень его, президентской, несвободы выросла многократно. Это уже не ниточки, а самые что ни есть стальные тросы.
– Ладно, Василий Поликарпыч, ступай к себе, не трать казенное время попусту! А я тут покумекаю насчёт твоего ультиматчика-автоматчика, динозавра ископаемого.
Проводил взглядом безукоризненно прямую спину секретаря Совбеза. И когда Горобцов скрылся за дубовой дверью, президент, наконец, дал себе волю.
Ситуация – неслыханная, парадоксальная, унизительная донельзя: он – глава сверхдержавы, распоряжающийся уникальным ядерным комплексом, танковыми армадами, десятком хитроумных спецслужб, – ощущал полнейшее бессилие перед каким-то психопатом! Щёки президента горели огнём – как от пощёчины.
Среди приближенных глава государства славился железным спокойствием. Но тут, наедине с собой, отпустил тормоза: выскочил из-за стола, пару раз пробежался нервически взад-вперед. После чего вернулся в кресло и застыл с кривой ухмылочкой на устах.
Да: дело – тоньше не бывает. Кому же его поручить? (Президент просканировал взыскующим взором застывшую верноподданно шеренгу «прямых» телефонов). Силовиков у нас развелось – не сосчитать, а толку-то? Подглядывают друг за другом, как ревнивые жены в султанском серале, и так же наушничают за спиной…
Фатеев машинально кинул взгляд на расписание сегодняшних мероприятий. А впрочем, какие, леший их бабушку дери, мероприятия, когда тут – такие чудеса в решете?
Твёрдый палец лег на кнопку селекторной связи с дежурным помощником:
– На ближайшие полтора часа всё отменяется. Назначаю внеочередное совещание через двадцать минут. Участники – секретарь Совбеза, руководители Администрации, ФСБ, ФСО, СБП, ГРУ и МВД. И чтобы никаких замов: только первые лица! Кстати, узнайте, как там министр обороны. Если уже выписался из больницы, то и его тоже – сюда! Всё.
Доска объявлений
Глава 4
ВРЕМЯ УБИВАТЬ
Вот же привязалась долбанная песенка, мура мелкотравчатая! – усмехнулся Платонов. И тут же перескочил на другую тему. – Так, а вон те шакалы что-то мне не глянутся.
Этих двоих в чёрном кожане он приметил, как только вышел из метро «Горьковская». И сразу же кожаны Платонову не понравились, ну просто очень!
За последние два десятилетия он остро ощущал, как Питер теряет лицо. В самом прямом смысле. Всё реже на улицах встречались человеческие лица, и всё чаще мелькали рожи. Сытые, наглые, высокомерные. Хитренькие, норовящие надуть, «кинуть лоха». Спившиеся, отупелые. Злые, безжалостно-хищные.
Парочка, прилепившаяся квадратными спинами к ларьку «Шаверма», явно относилась к последней категории. Цепкие свои глаза они сфокусировали на сутулом старикане с палочкой, хромавшем впереди Платонова. Одет старичок был без роскоши, но и не в обноски: определённо наличествуют дети, способные подкинуть рублишко на молочишко.
«Но в другом, дед, тебе, кажется, не подфартило!», – констатировал Платонов. Ибо молодые волчары оторвали спины от хлипкой ларёчной стенки и двинулись за согбенным тихоходом.
Профессору приходилось слышать о таких вот «геронтологах»: высматривают небедно «прикинутых» стариков, провожают до подъезда, а там проламывают черепушку и обирают до нитки.
Вообще-то Платонову пора было сворачивать направо, к подземному переходу, но он, потоптавшись подле журнального киоска, пропустил кожанов вперед и потащился у них в кильватере.
Вообще-то Георгий Платонов был мужчина солидный: светоч науки, лауреат Государственной премии, а в прошлом – ещё и король ринга, чемпион Ленинграда в полутяжёлом весе. На память о ринге ему остались куча кубков и грамот, пылящихся на антресолях, а также сбитый на сторону нос. Этот скособоченный «форштевень» вкупе с героической челюстью, суперменски выступающей вперед, придавали профессору вид вовсе не лауреатский, но по-своему тоже серьезный.
Зато откровенно несерьёзным у Платонова оставался лексикон, помноженный на повадки «трудного подростка». Да ещё с туманной юности липли к нему песенки – блатные, туристские, студенческие и Бог знает какие ещё. Впрочем, что именно он бурчал под нос, немилосердно коверкая мелодию и перевирая слова, – оставалось для Платонова несущественным…
…Так они и плелись, нога за ногу: впереди старичок – божий одуванчик, за ним – эскорт в кожаных куртках, ну а номером третьим вышагивал он, Георгий Платонов, апостол отечественной кибернетики и гений компьютерных технологий. Этот широкий в плечах мужчина с копной светлых волос, энергичным лицом и массивным подбородком смахивал на древнего викинга, которого совсем уже сильный шторм по ошибке забросил в наше XXI столетие. Мощный и легкий в движениях, он никак не тянул на свои сорок девять. И тем не менее, просмоленный чёлн жизни неумолимо влек заплутавшего норманна навстречу туманным проливам шестого десятка лет.
Окружающую жизнь бывший чемпион-«полутяж» давно воспринимал, как тот же ринг, только без правил. И на ринге этом он дрался умело, расчётливо. Если требовалось – жестоко: толстовцем не был никогда. А в последние годы, наблюдая, что сотворили с его страной, наливался лютой ненавистью. Обида застилала глаза, заставляла ночами вертеться без сна, бессильно скрипеть зубами. А хотелось этими зубами рвать глотки новоявленным волкам и шакалам. Пускай знают: не у них одних клыки крепкие!
И сейчас, наткнувшись на двух здоровущих трупоедов, Платонов оскалился кровожадной улыбкой. Он шел, отталкиваясь крепкими ногами от Земного шара, – последний Гроссмейстер, сильный мужчина, самодостаточный и независимый. Независимый от человеческой теплоты, от дружб и привязанностей.
Справа за деревьями мелькнул освещёнными окнами полупустой трамвай, и снова – ровный свет фонарей, и в тишине время от времени торопливо прошаркает редкий прохожий. Посреди маршрута у профессора что-то щелкнуло во встроенном музыкальном автомате, и звукосниматель непостижимым образом переключился на новую песню:
Их странноватый караван проследовал через парк, пересёк трамвайные рельсы и углубился в переулки Петроградской стороны. Когда вокруг начались проходные дворы, профессор предельно сократил дистанцию.
В душе у Георгия Платонова было муторно и погано – словно в нее нагадили все кошки со всех подъездов и дворов Петроградской стороны.
Теперь он уже не шел, а крался – скрываясь за выступами, выглядывая из-за угла очередной арки. Впрочем, кожаны не считали нужным оглянуться. Зачем? Они уже давно числили себя хозяевами улицы.