Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 75)
Увидал ее Степка, грязный Растрепка, почесал свою гриву:
— Ничего, — говорит, — красива! Я сейчас на ней женюсь, либо в луже утоплюсь!
Побежал Степан домой, воротился со свиньей.
Земля задрожала, свинья задрожала, испугался Пушок, удрал со всех ног. Погремушка махнула рукой:
— Уходи, такой-сякой! Забирай подарок гадкий, удирай во все лопатки!
А Степан берет лягушку, угощает Погремушку:
— Кушайте, красавица, это вам понравится!
Квакнула лягушка, ахнула Погремушка, махнула рукой, убежала домой. Обиделся Степка, обиделся Растрепка.
— Я, — говорит, — не прощу, я, — говорит, — отомщу!
Взял Степан бутыль чернил да Пушка и окатил.
Пушок завизжал, к хозяину прибежал:
— Обидел меня Степка, запачкал меня Растрепка!
Рассердился Петрушка, гладкая макушка:
— Я, — говорит, — ему не прощу! Я, — говорит, — ему отомщу!
Развел Петрушка мелу кадушку и Растрепке отомстил — свинью мелом окатил.
Свинья завизжала, к хозяину побежала:
— Пожалей свою бедную свинку: побелил ей Петрушка спинку!
Топнул Растрепка ногой и пошел на Петрушку войной.
Свинья бежит, земля дрожит. На свинье Степка, грозный Растрепка, а за ним в ряд воины спешат — родственники Степки, младшие Растрепки.
Храбро за Петрушкой в бой пошли игрушки. Пушки новые палят, ядра — чистый шоколад!
Степкины солдаты, жадные ребята, увидали шоколад — и сражаться не хотят. Ядра ловят прямо в рот — вот прожорливый народ! Ловили да ели, пока не отяжелели. Повалились спать, — где уж там воевать!
Во дворе Петрушки пляшут все игрушки. Бьет Петрушка в барабан: нынче в плен попал Степан!
Идет Степка пленный, плачет Степка бедный:
— Прощайте, поросята, веселые ребята! Прощайте, мои свинки, щетинистые спинки! Я в плен попал, я навек пропал!
Подошел Петрушка, гладкая макушка, и крикнул страшным голосом:
— Остричь Растрепке волосы, свести в баню потом и держать под замком!
Пять мастеров над Степкой билось, двенадцать ножниц иступилось. Растрепкиных волос увезли целый воз. Постригли, помыли и в тюрьму посадили.
Служил у Петрушки лекарь, чинил любого калеку. Ногу, скажем, пришьет, йодом зальет — глядь! — нога и приросла, будто так и была.
Привели к нему раненых солдат: «Почини», — говорят. Скорее да скорее. Доктор рук не жалеет, то зашьет, то зальет, тратит бочками йод. Кончил шить — вот беда! — все пришито не туда.
Раненые воины все до слез расстроены. Один видит вдруг — ноги вместо рук. Убивается другой: «Не могу ходить рукой!»
А командиру — что за срам! — пришили голову к ногам. Утешает лекарь командира:
— Зато вам не надо мундира. А раз вам нужны только брюки — для чего вам туловище и руки?
Шла Погремушка домой, поравнялась с тюрьмой — что же это значит? Кто же это плачет?
Это Степка слезы льет, Степка песенку поет:
Погремушка поглядела — арестанта пожалела: у него башка остриженная, у него лицо обиженное...
Голосил он так уныло, что она его простила.
Помчалась домой, ключ схватила большой, прибежала назад:
— Вылезай-ка, брат! Бежим со мной ко мне домой!
Говорит Погремушка:
— Не сердись на нас, Петрушка! Я видала, как в темнице Степка бедный томится. Одолела меня жалость, мое сердце так и сжалось, я обиды позабыла и его освободила.
Говорит Степка, бывший Растрепка:
— Ты меня прости и домой отпусти. Я помою всех знакомых, уничтожу насекомых, мелом выбелю дом и сюда бегом. Подари ты мне игрушки и жени на Погремушке. Я примусь тогда за чтенье, и возьмусь я за ученье!
Покачал Петрушка головой:
— Что же делать мне с тобой! Все прощу я, так и быть, если руки будешь мыть!
Мчится Степка домой с мочалкой большой, а за ним несется в ряд голых банщиков отряд.
Дома баню затопили и к работе приступили.
Две недели не пили, не ели, мыли да поливали, брили да подстригали.
Всех помыли, никого не забыли! Стали вымытые в ряд, банщиков благодарят.
Веселый задал пир Петрушка, на свадьбе Степки с Погремушкой.
Двадцать три торта разного сорта, яблоки с арбуз, как сахар на вкус, ташкентский виноград, конфеты, шоколад — гости еле-еле все это поели!
А пошли плясать, прямо ног не видать — так высоко прыгали, так ногами дрыгали.
А в оркестре у Степана два порвали барабана, чуть не лопнул трубач, а скрипач пустился вскачь: