Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 72)
Говорит другой: «Да он пустой».
А первый в ответ. «А ежели нет?»
А ему другой: «Да ты что, слепой? Получше смотри — замок на двери. Значит, дом нежилой, поворачивай домой».
Эх, дедушка-дед, натворил ты бед, что же теперь будет с нами — не звенят мои струны сами... Как мне людей на помощь позвать?
А под окном разговор опять.
«Да что тебе лень проехать сажень?»
«Ну, ладно, верти рулем, держи на дом!»
«Стой! Кто-то бранится».
«Смотри-ка — птица».
«Вот это находка!»
— Ворочай лодку. Птица дорогая, а что в этом сарае? Спрячь ее за пазуху, согрей, да к берегу скорей.
И поплыли ребята прочь.
А я как стукнусь о стенку во всю мочь — и задребезжала на одной струне:
«Ко мне ребята! Ко мне!»
Сначала тишина у окна.
А потом говорит один: «Погоди, балалайка гудит!» А ему говорит другой: «А ежели там домовой?» А первый в ответ: «Ты в уме, али нет? Где же это бывает, что домовой на балалайке играет? Не дери даром глотку, поворачивай лодку!»
Вот шарит рука по стене, показался парень в окне.
Взглянул и покрутил головой: — «Дом-то и вправду пустой. Непонятное дело — почему же балалайка звенела?»
А снизу шепчет другой: «Я же тебе говорил — домовой!»
Тут Анютка как заревет — чуть не выпал из ящика кот.
Парня перекосило: «И впрямь нечистая сила. Кот человеческим голосом орет».
И оттолкнулся с размаха, чуть в воду не упал от страха.
Завели ребята спор под окном.
Один стоит на своем: «Давай этот дом подожжем!» А ему другой: «Да он сырой, не сгорит все равно: лучше пустим его на дно!»
Эх, дедушка-дед, без тебя я натворила бед! Позвать я людей сумела, а как им объяснить, в чем дело?
И тут я вижу — плывет челнок, а в челноке старичок, в шапке с большим козырьком, и тоже глядит на дом.
«Что, — хрипит, — случилось, ребята? Отчего пошел войной брат на брата?»
«Кузмич! — обрадовались ребята. — Ты много видал когда-то: и в солдатах служил и на турку ходил. Прожил лет сто примерно, а такого не видал наверно. Тут кот человеческим голосом орет. Балалайка бренчит сама собой... Ясное дело — домовой!»
«Сбей, — хрипит Кузмич, — замок веслом, загляну я в дом».
Слетел замок — и вошел старичок.
Кустами брови, нос красней моркови, морщины, как паутина, и такая на подбородке щетина — хоть чисть коня. Стоит да глядит на Анютку да на меня.
Постоял перед нами, пошевелил бровями и ухватился от смеха за живот — вот-вот упадет.
«Да, — говорит, — ребята! Много я видел когда-то, и в солдатах служил и на турку ходил, но чтоб люди от балалайки бежали, да перед младенцем дрожали — вижу впервой! Вот он, ваш домовой!»
И показал на меня и на Анютку.
«Везите, — говорит, — на берег малютку. От голоду девчонка кричала, от качки балалайка бренчала».
Привязали ребята лодки к страшной находке, на весла налегли да дом с собой и повезли.
А я на радостях бренчу: «Слава тебе, храброму солдату Кузьмичу!»
Показались заборы да крыши. Вот все тише мы едем да тише, вот стукнулись, стали, качаться перестали.
А ребята сбесились ровно! Понравились им наши бревна — никак не решат, кому брать дом. Орут — даже собрался народ кругом. И тут, как ни рассуждай, а только спас нас попугай.
Взбрело будочникам на ум — взглянуть, что это за шум.
Знаешь ты, например, что такое милиционер?
Красная шапка, черный козырек, на боку шашка, на груди свисток.
И ночью и днем озирается кругом, во все стороны глядит — за порядком следит.
А в то время будочники были, тоже за порядком следили.
Целые сутки не вылезали из будки. Вытянут изредка повидать знакомых или поискать насекомых.
А для устрашения воров было у них что-то вроде топоров, только топорище аршина в два, не годились рубить дрова. Прибежали будочники вчетвером, заглянули в дом, схватили за шиворот ребят, чего, мол, кричат? Но тут птица решила за ребят вступиться. И гаркнула из-за пазухи так: «Дурак!»
Ахнул народ кругом — будочника обругали дураком!
Будочник покраснел, как рак. «Это я, — говорит, — дурак?» Да как застучит топором: «Сейчас же к начальству идем!»
«Да это не я, птица!»
«А кто научил ее браниться? Да подлые вы люди, да вам такое будет, да вас мало повесить!»
Ребята ему — слово, а он им — десять.
Словом, как ни плакали ребята, а повели их куда-то, а с ними зараз забрали и нас.
Тут же и кот, и его будочник несет. «Есть, — говорит, — приказ на этот счет, забирать весь приблудный скот».
Тащат нас и тащат, а народ глаза таращит, иные следом бегут — «да кого ж это ведут?»
Догнала нас какая-то старушонка, пожалела, видно, ребенка; запыхалась — бежала издалека — и сует Анютке молока.
И сразу собрался народ — глядеть, как Анютка пьет. Наседают друг на друга, толкаются, разглядеть получше стараются.
И вдруг завертелся народ, как вода в воронке, — пробирается кто-то к девчонке, валит всех на пути, спешит пройти. «Давайте, — кричит, — ее сюда!» и прет из толпы борода.
Матушки, да это наш дед, в мешок какой-то одет, ободран, бос, желт, как воск, руки трясутся, во все стороны суются, слезы из глаз — вот-вот упадет сейчас, но все-таки орет, на помощь народ зовет.
И пошли они кричать друг на друга: дед — от испуга, будочник оттого, что привык смолоду, а девчонка — с голоду.
Гудит народ — ничего не поймет.
Полезли свидетели, на все вопросы ответили, врали, себя не жалея, будто знают давно Пантелея и всех его родных — и мертвых и живых. А две бабы сказали, что меня, балалайку, еще маленькую знали и что кот у нас от рожденья живет.
Перестали будочники сердиться и отдали деду и нас, и кота, и даже птицу.
После дед разводил руками: «А вы почему с нами?»
И отвечал попугай ему так: «Дурак!»
Что было потом? Ну, нашли новый дом да зажили впятером.