Евгений Шварц – Позвонки минувших дней (страница 67)
Василиса. Ничего, говори.
Баба-яга. Освободить-то я их... этого... не умею.
Василиса. Не лги.
Баба-яга. Клянусь своим драгоценным здоровьем! Это не я их в клены обратила, а ведьма, моя подручная. Она получала у меня алтын с человека.
Федор. Это правда, мама.
Егорушка. Возле нее какая-то старушка вертелась с ореховой палочкой.
Василиса. Курьи ножки, в болото!
Баба-яга. Стой, стой! Освободить я их не могу, а как сделать это — знаю.
Василиса. Говори!
Баба-яга. Иди ты все время на восток, не сворачивая. Все пряменько, пряменько, пряменько — поняла? Попадется болото — ничего, шагай через болото. К морю выйдешь — плыви через море, только не сворачивая, а то заплутаешься. А как выйдешь на берег, по правую руку увидишь ты лес втрое выше нашего, и листья там не зеленые, а белые, седые — уж больно тот лес стар. А посреди леса увидишь ты холм, весь он белой травою порос, а в том холме — пещера. А посреди пещеры — белый камень. Отвалишь ты камень, а под ним колодец. А вода в том колодце — кипит, бурлит, словно кипяток, и сама собою светится. Принеси той воды кружечку, покропи клены, и они тотчас же оживут. Вот и все. Фу, устала. Никогда в жизни столько не говорила о других, все, бывало, о себе, о птичке-малышке.
Василиса. А сколько туда ходу?
Баба-яга. Не менее году.
Федор и Егорушка вскрикивают горестно.
Василиса. Обманываешь ты!
Медведь. Нет, не обманывает. Вот радость-то! (Хохочет.) Вот горе-то! (Плачет.)
Василиса. Что с тобой?
Медведь. Успокоюсь — расскажу.
Баба-яга. Иди, иди, Василиса. Не теряй времени.
Василиса. Мы и тебя захватим.
Баба-яга. Избушка на курьих ножках через чащу не проберется. А выпускать меня — как можно! Ускользну! Нет, уж придется вам одним шагать. Год туда — год обратно, а за два года мало ли что может приключиться. Может, все еще по-моему повернется! Иди, иди, чего ждать-то!
Василиса. Постой, дай с друзьями посоветоваться.
Отходит в сторону со всеми своими друзьями.
Что с тобой, Миша, делается? Почему ты то смеешься, то плачешь?
Медведь. Ха-ха-ха! Ох-ох-ох! Вот оно, наше спасение, тут, возле, а не ухватишь.
Василиса. Почему?
Медведь. Василиса, родимая, слушай. Сейчас я, ха-ха, расскажу, ох-ох, все по порядку. Помнишь, я говорил тебе, что моего деда Змей Горыныч просто так, для смеху, взял да и опалил огнем?
Василиса. Помню, Мишенька.
Медведь. Когда приключилась у нас эта беда, отец мой, Потап Михайлович, кубарем в пещеру. К живой воде. И домой со всех ног. Мы тогда недалеко от пещеры этой жили. Ха-ха-ха, ох-ох-ох!
Иванушка. Да рассказывай ты, не томи душу!
Медведь. Возвращается он с ведром живой воды. Горе, горе! Лежит старик и не дышит. Вокруг родня плачет. Лес насупился, как осенью. Обрызгали деда живой водой — что за чудеса: шерсть опаленная закурчавилась, как новая, старое сердце забилось, как молодое, встал дед и чихнул, а весь лес ему: на здоровье. Ха-ха-ха! Ой-ой-ой!
Шарик. Да не плачь ты, хозяин, а то и я завою.
Василиса. Рассказывай дальше.
Медведь. И остался у меня с тех пор целый кувшин живой воды. Ха-ха-ха!
Василиса. Где же кувшин-то?
Медведь. В сундучке моем, ха-ха-ха!
Василиса. А сундучок где?
Медведь. У Бабы-яги в избушке. Она его под печкой держит. Чтобы я не уволился без спросу. Ох-ох-ох!
Василиса. Придется отпереть замок-то!
Котофей. Нельзя! Ускользнет мышка наша из своей мышеловки. Мы иначе сделаем. Я прыгну тихонько на крышу да по трубе печной в избу. Да и добуду все, что требуется.
Медведь. Почует она!
Шарик. Ничего. Я ее раздразню, и она ничего не услышит.
Кот исчезает. Шарик бежит к избе.
Баба-яга! Ты хвастала, будто по-собачьи понимаешь?
Баба-яга. А конечно, понимаю. Для того чтобы ссориться, нет лучшего языка, чем собачий. А я, мушка, люблю ссориться!
Шарик. Гау, гау, гау! Скажи, что это значит?
Баба-яга. А это значит: сюда, охотник, белка на сосне.
Шарик. Смотри, и вправду понимает. А это? (Лает.)
Баба-яга. Поди сюда, я тебе хвост оторву.
Шарик. А это? (Лает.)
Баба-яга. Ах ты, дерзкий пес!
Шарик. Не поняла?
Баба-яга. Ты посмел мне сказать, что я любого голубя добрее? Так вот же тебе за это! (Лает.)
Шарик отвечает ей тем же. Некоторое время они лают яростно друг на друга, как псы, которые вот-вот подерутся.
(Внезапно обрывает лай.) Караул, грабят! (Исчезает.)
В избе мяуканье, фырканье, вопли, потом полная тишина.
Шарик. Воу, воу! Погиб наш котик! Воу!
Иванушка. Мне надо было бы полезть.
Медведь. Да разве ты в трубу пробрался бы? Это я, окаянный, во всем виноват. Зачем я живую воду в сундучке держал?
Федор. А мы-то стоим и с места двинуться не можем.
Шарик. Воу, воу! Уж так я ругал ее обидно, ангелом называл — и то не помогло. Воу, воу!
Василиса. Да погодите, может быть, он еще и жив и здоров. Кс-кс-кс.
Молчание.
Иванушка. Бедный котик!
Василиса. Постойте, погодите! Я забыла, что он даже и не понимает, что такое «кс-кс-кс». Кот строгий. Котофей Иванович!
Голос с крыши: «Мур!»