Евгений Шварц – Позвонки минувших дней (страница 44)

8 января 1955

На две семьи построили они дачу. Из двух несообщающихся половин. И участок разделили пополам. Совладелец давал деньги на материалы, а Емельяныч строил. Поселившись в новой даче, Емельяныч сохранил сарайчик и долго не хотел возвращать комнату, что имел от дачного треста, пока его не пристыдили на партийном собрании. Емельяныч тоже, как и Мотя, член партии. Я заходил к ним. У них две зимних комнаты внизу и две летних — наверху, совладелец отделен от них начисто, только механически связаны между собой две дачи. Но Мотя уже ропщет, и они подумывают о даче вполне самостоятельной. И построят, если выживут. В данное время лежит Мотя больная — в который раз. Совладелица-еврейка рассказывает: «Ничего она не может кушать! Я ей сварила курочку, и она скушает кусочек — и сразу рвота!» А до этого лежал в больнице Емельяныч. Они в цепкости своей все надрываются, все вижу в окно — бежит Емельяныч, на плече доска, в руках топор. Или Мотя в ватнике (а у нее есть отличная шуба) с синими губами, совсем больная, стоит в очереди. Едят они в обрез, не пьют, все копят. Тратят только на вещи да на дачу. С деревней связь оборвана, да и с заводом тоже, говор ни городской, ни деревенский. Денежную реформу называет она «денежной юдоформой». «Это просвещенны яйца». «Квартира хорошая в белом этаже» — и так далее. Тех сил, что у Ивана Прокофьича и Маши, тех связей с какой-то трудно определимой, но несомненно русской колеей жизни, — у них нет уже. Выветрилось, выбито, выгорело. Осталась жадность до жизни, без веры, без языка, без закона. Но работают талантливо. Зато Нюра и Алексей, как большинство комаровских жителей, работают только в крайнем случае. Нюра о себе рассказывает коротко. Жила с мужем в городе. В блокаду он умер, две девочки совсем ослабели, свекровь доходила. Нюру с девочками назначили в эвакуацию. Свекровь сказала: «Ну, за девочек я спокойна — они раньше тебя помрут». «Так и вышло, — улыбаясь, рассказывала Нюра. — Они в теплушке и умерли». Вернувшись, Нюра вышла замуж за Алексея. Этот тощенький человечек, с запавшим ртом, вечно с папироской, вечно ошеломленный водкой или похмельем, имел успех.

9 января 1955

В любое время дня выйдешь — и вот он стоит, выставив вперед одну ногу, глядит рассеянно и не то мечтает, не то ожидает, чтобы поднесли. Потрепанный, легенький, молчаливый. И из-за него, рассказывали, даже молодые продавщицы ссорились — нравился женщинам. И Нюра, тоже вечно с папиросой, с подведенными губами и в валенках, все с ним ссорилась, особенно с похмелья. Ее тоже можно было встретить в любое время, но она хоть не стояла, ожидая, пока поднесут, а подрабатывала: помогала носить товары с грузовиков в магазин, продавала летом эскимо, у нас чего-нибудь делала поденно. И к вечеру, вступая на дежурство, так или иначе, но оба бывали выпивши. В шесть часов вечера принимали они магазин, запертый на контрольный замок, и садились — не сразу, а по очереди, на ящик возле магазина — сторожить. Одну ночь — Нюра, в другую — Алексей. В начале нашего знакомства ходили дежурить они со щенком — шустрым, черненьким, от саяновской собаки. Щенок вырыл себе в мусоре глубокую нору с поворотом. В нашем саду. Прятался там от осенних холодов. И мы были тронуты его понятливостью. И мы стали его прикармливать. И поселился он у нас окончательно. Это и есть Томка. И Алексей и Нюра подарили нам ее, сказав, что это кобелек, что, однако, не подтвердилось. Так Нюра и Алексей жили, пока три года назад не вернулась с грудным ребенком отбывшая срок в лагерях за растрату, кажется, молоденькая племянница Нюрина — Женька. Алексей взбунтовался. И выгнал гостей из своей жилплощади, и запер дверь, и забрал ключ. И по Нюриной просьбе Катя ходила уговаривать Алексея, доказывая, что жилплощадь-то у них общая, и надо же на первое время приютить женщину с ребенком. И вот поселились они втроем, даже вчетвером, считая ребенка, в одной комнате. И кончилось дело тем, что влюбился Алексей в Женьку и женился на ней и родила Женька еще двоих мальчиков. И живут они все вшестером, в одной комнате. И летом сдают ее и перебираются в сарайчик. И дачники стонут от клопов.

10 января 1955

Одна семья так и уехала, проведя одну только ночь в комнате Нюры и Алексея. И задаток потеряли. Жаловалась эта злосчастная семья, что всю ночь просидели на табуретках, что никогда не видали они подобного количества клопов. А трое взрослых и трое детей — постоянные жильцы — притерпелись. И притерпелись они к вечному безденежью, еще более безнадежному, чем прежде. И Нюра притерпелась ко второй жене, к родной своей племяннице. И нянчит детей, которые Алексея зовут «папа», а Нюру «бабушка». Как-то заболел Юрочка, старший, и его увезла скорая помощь. И мать отнеслась к этому сдержанно, а Нюрка — по полу каталась с горя. А младшего принесла недавно к нам и, показывая его с гордостью, сказала: «Двадцать шестого ребенка выращиваю». Считала она и своих, и чужих, при которых состояла нянькой. Алексей стал теперь совсем тощим. Обалделые серые глаза, впалые щеки, не то видит он тебя, не то туман один перед ним. Теперь уж не встретишь его на углу, с папироской, нога вперед. Теперь он все больше бегает. И пьянеет тяжелее: ведут его под руки, а он выкрикивает невесть что. Ругань без слов. Вопли, имеющие все признаки брани. Год назад едва не потерял он места. По анкетным данным. Проверяя их, выяснили, что Алексей убийца. Правда, по нечаянности. Бросали мешки с картошкой на грузовик, задели берданку, что была у него в руках, и выстрелила она, и убила женщину. Или он бросил берданку на грузовик, и та выстрелила — не помню. Но Алексею удалось с помощью профсоюза восстановиться на работе. И все-таки и он, и Нюра все время на волоске: все ловят их на посту в пьяном виде или — еще хуже — не обнаруживают их на посту при проверке. Но не увольняют их. Думаю, что притерпелись к ним, как сами они к своей комнате, как притерпелся к жизни старший Женькин сынишка. Он около года, заболев дистрофией, перестал ходить, потом погибал от воспаления легкого. Говорить начал чуть ли не на третьем году. А теперь ему четыре. Это плотный, немножко слишком уж маленький, большеголовый, но умненький и ладный мальчик с прелестной улыбкой. Бьют его нещадно. А он весел. Живет. Притерпелся.

11 января 1955

Между этими двумя крайностями: Иваном Прокофьичем и Алексей Гаврилычем можно было бы распределить все комаровское население, как по шкале. И большинство мужчин пришлось бы отнести к работающим в крайнем случае. Женщины суетятся с утра до вечера. В массе своей они озлоблены, нервны. Довольно послушать, как бранятся они в очередях, отводят душу. Яростней всех нападают они на дачников: «Вы сюда отдыхать приехали» — и так далее. Детям влетает меньше. Бывшая наша почтальонша, черноглазая, широколицая, полногубая, смуглая, молодая, вышла за железнодорожника и ходит беременная четвертым. Один на руках, другой держится за платье, так и бродит она — то за картошкой, то за керосином. И при встрече любит показать ребят. Как выросли. Они такие же широколицые и смуглые, как мать. И я часто прохожу мимо их двора и удивляюсь тому, как терпелива она с детьми. А Валька, по прозвищу Заика, — в прошлом партизанка, сестра в санбате (кажется) или связистка, истерически лживая, вечно посылающая заявления маршалу Жукову, который, по ее словам, знает ее лично, или Ворошилову, та держала трех своих ребят в страхе. Точнее, двух. Младший у нее был грудной. Муж ее, пожарник, — значительно старше Вальки-Заики, изо всех своих сил и по-бабьи работая, когда приходилось, волок всю семью. Даже по ягоды и по грибы ходил он. Он все брал у меня книжки почитать. Рассудительный, степенный, красный, будто от температуры. Тощий. И как ему не везло! Работа все не ладилась. Рубил у нас дрова, замахнулся топором, задел за веревку, натянутую для белья, и попал обухом в лоб. И Катя его перевязывала, а он сидел смирно, обычная краснота сошла пятнами, сонно поводил глазами. Одно время как будто повезло им: его назначили завхозом в новый детский дом, что открыли на бывшей обкомовской даче за высоким забором. А Вальку-Заику — сестрой хозяйкой. Но там они не удержались. По Валькиным объяснениям их оклеветали враги, а по рассказам людей беспристрастных — комиссия какая-то обнаружила недостачу в продуктах и вещах. И снова остались они без места, и Валька безумствовала.

12 января 1955

Однажды в разгаре своих неудач, степенный, красный, тощий, сидел он у нас и жаловался, что не приняли его, не перевели из кандидатов в члены партии. Провалился по марксистско-ленинской теории. «Спрашивают меня, что такое мальтузианство, — жаловался отец трех детей. — А я молчу. Забыл, да и все тут!» Иметь с ними дело было трудно. Они все обещали и предлагали с необыкновенной легкостью, только деньги просили вперед. А получив, исчезали. Или подводили. Так, обещал он вынести мусор из сада — и просто перебросил его через забор, к старым большевикам. И скрылся. А нас оштрафовали. После происшествий подобного рода Валька-Заика прятала лицо в платок, будто у нее зубы болят, при встрече. А потом привыкала, прибегала к нам, как ни в чем не бывало. И запутались, наконец, дела их до того, что решили они переселиться из Комарово. Куда? И скоро услышали мы, что выбран край. Сначала выбрался он один в Казахстан, на целину. Месяца через два после его отъезда Валька уже бегала и рассказывала, что муж ее так отличился, что предоставили ему для семьи целый дом. Что сейчас она принесет газету, где напечатан его портрет. Что ему уже дали один орден и представили к другому. Так или иначе, но скоро и Валька-Заика снялась со всеми своими детьми с места и отправилась в Казахстан. Не одна Валька-Заика имела дар создавать легенды. Комаровские обыватели имеют склонность к этому искусству. Уезжая в Карловы Вары, Черкасовы договорились со старой актрисой Де Лазари, что останется она на лето в комаровской их даче, при их сыне Андрюшке. И вот в Комарово установилась легенда, и при этом необыкновенно устойчивая, что Де Лазари — первая жена Черкасова, которая из любви к бросившему ее мужу смотрит за его ребенком. Когда я, смеясь, попробовал установить истину, то наткнулся на решительный отпор. Посмеивались, полагая, что покрываю я своего. Но в этой легенде есть известная поэтичность. Большинство же из них — безобразны, и я ужасаюсь, угадывая по легендам, как ядовита почва их породившая.