Евгений Шварц – Огненные реки (страница 11)

Пока он с ними возился, на свое место, расположенное немного впереди и справа от командирского кресла, протиснулся штурман, который быстро надел парашют и, повернувшись к Шнайдеру, подмигнув тому, весело сказал:

– Герр обер-фельдфебель, разрешите не пристегиваться к креслу. Уже вечер, воздух спокойный, болтанки не будет, да и, к тому же, через сорок минут надо будет ложиться на пол кабины к бомбоприцелу.

Шнайдер в знак согласия кивнул головой и весело добавил:

– Разрешаю, герр фельдфебель.

Затем надел шлемофон, подключил его разъем к бортовой сети и, связавшись поочередно с остальными членами экипажа – бортмехаником и двумя стрелками, верхним и нижним, убедился в их готовности к вылету.

Обер-фельдфебель вначале запустил левый мотор, а потом, когда тот устойчиво заработал, занялся правым. Прогрев их до нужной температуры, показал механикам на земле, рукой чтобы те убрали стояночные тормозные колодки из-под колес. Получив в ответ сигнал, что их уже нет, порулил на взлетную полосу и пристроился в хвост к готовившемуся взлететь «бомберу» штабной эскадрильи, который пилотировал Кюхл. И когда майор пошел на взлет, обер-фельдфебель подождал, чтобы пыль хоть немного осела, двинул сектора газа вперед, двигатели вышли на взлетный режим, и Шнайдер прокричал:

– Абфарен!²

Несмотря на то, что моторы ревели на максимальных оборотах, «сто одиннадцатый» вяло набирал скорость. Что, впрочем, было и неудивительно. Шнайдер в этот полет приказал подвесить две бомбы по тонне и еще две по двести пятьдесят килограммов, плюс полная заправка составляла предельную нагрузку, которую мог поднять «Хейнкель 111».

И все же земля с каждым мгновением все быстрее и быстрее убегала под самолет, амортизационные стойки шасси перестали стучать, когда колеса попадали на неровности летного поля.

– Курт, – прокричал штурман, – скорость отрыва сто семьдесят!

– Фридрих, мы перегружены, поэтому подниму от земли птичку на большей скорости.

– Сто девяносто, – вновь прокричал штурман.

Шнайдер кивнул головой, слегка потянул штурвал на себя, и «Хейнкель» медленно, нехотя оторвался от земли и перешел в плавный набор высоты.

То заглядывая в лист боевого задания, то осматривая через остекления кабины воздушное пространство вокруг самолета, штурман стал выдавать команды пилоту.

– Курт, сбор всей эскадры над Морозовской, то есть над нашей базой. На построение всего «крыла» уйдет минут тридцать, как раз к этому времени займем высоту полета пять тысяч метров. И затем плотным строем летим на Сталинград, над ним рассредоточимся и каждая группа будет работать по своим целям.

– Понял, – ответил Шнайдер.

– Штурман, уже четыре тысячи, когда ложимся на маршрут?

– Не волнуйся, командир, по моим расчетам, сейчас майор возьмет направление на Сталинград, и, конечно, мы. За нами наше звено, соответственно все эскадры лягут на нужный курс. Да, как я и говорил, Курт, «дедушка Эрнст» взял направление на Сталинград. Загорелась сигнальная лампа на курсовом автомате компаса как подтверждение, что мы летим строго к цели. – И продолжил: – Впечатляющее зрелище – полсотни бомбардировщиков в плотном строю!

– Да, если русские истребители сунутся к нам, представляю, каким огневым шквалом встретят их наши бортстрелки. Безнадежное занятие атаковать такую армаду, – поддержал штурмана Шнайдер. А затем продолжил: – Фридрих, да их за целый сегодняшний день никто из нашей эскадры их не видел. Но смотри, на горизонте появился весь в дыму Сталинград. Давай, штурман, ложись на нижнюю бронеплиту и настраивай автомат бомбового прицела.

– Есть, герр обер-фельдфебель, – весело отозвался тот, устроившись лежа поудобнее в передней части кабины, прильнул к бомбовому автоматическому прицелу и стал колдовать с ним вводя все нужные параметры полета для точного сброса бомб.

– Герр обер-фельдфебель! Центр завода в перекрестье прицела! Теперь, Курт, строго выдерживай скорость и высоту, и мы точно накроем завод. Все, – продолжил штурман, – загорелась лампа захвата цели, я установил последовательный автоматический сброс бомб с небольшим интервалом.

Через минуту «сто одиннадцатый» вздрогнул, от него одна за другой отделились бомбы и понеслись со свистом к земле.

– Курт, разворот влево на шестьдесят градусов, и бери курс на «Банхоф», то есть на «Вокзал», – так штурман принятым в люфтваффе кодом назвал аэродром своего базирования.

Он уже сидел на своем рабочем месте и настраивал радиополукомпас на Морозовскую. И когда на нем загорелась лампочка, подтверждающая, что самолет летит на аэродром, а не от него, довольным тоном произнес:

– Курт, все, держи стрелку строго по центру, и можно включить вновь автомат курса, – И, взглянув на указатель скорости и произведя вычисления на навигационной линейке наподобие логарифмической, продолжил: – Ветер попутный, так что путевая скорость больше, чем воздушная. Небо голубое, чистое, ни облачка, видимость, как говорится, от горизонта до горизонта, просто красота, как в мирном небе, Курт! Через сорок минут тридцать секунд покажется наш аэродром, и будем считать, что мы дома, – добавил штурман.

– Это хорошо, Фридрих, что ты сказал: «будем считать», – сказал Курт и затем спросил у воздушных стрелков: – Как обстановка?

Те поочередно ответили:

– Наша тройка, командир, отбомбилась вслед за нами и визуально было видно, что мы полностью разрушили объект! Другие эскадры также работали по Сталинграду, он весь в огне и дыму, там, внизу, видимо, настоящий ад, так как огонь с дымом поднимаются более чем на тысячу метров и даже выше.

– А русские истребители?

– Нет, командир, сейчас не видно. Правда, вначале несколько « Ифанов» пытались атаковать. Но бортстрелки всех самолетов встретили их дружным огнем, создав огненную завесу, и русские, увидев такой огненный шар трассирующих снарядов, отвернули, дали ходу и быстро скрылись из виду. Мы, герр обер-фельдфебель, тоже стреляли, хотя русские и были далеко от нашего самолета!

– Фридрих, – обратился Шнайдер к штурману, снимая шлемофон и наклоняясь к нему. Тот тоже его снял и вопросительно посмотрел на командира, а тот продолжил: – Мы устроили кромешный ад там, внизу, выполняя, как сказали в штабе, приказ фюрера стереть Сталинград с лица земли. Но там и штатские гибли под нашими бомбами.

– Да брось, Курт, не забивай голову такой ерундой, как жалость к врагу. Тем более у нас со страниц всех газет доктор Геббельс постоянно твердит, что русский – это недочеловек и их надо уничтожать.

– Фридрих, но ты вспомни, как в конце мая англичане налетели бомбардировщиками, а их было более чем тысяча, на старинный и прекрасный Кельн. Тогда, как говорят, было разрушено более двадцати тысяч зданий. Под их руинами погибло почти полтысячи человек. Наверное, английские пилоты, сбрасывающие бомбы на города Германии, также считают нас, немцев, неполноценными людьми, которых надо уничтожать.

– Курт, это все, как его называет наш фюрер, поджигатель войны Черчилль. Если бы он заключил мир с Германией, а не полез в драку с нами, то мы бы сообща давно бы покончили с коммунистической Россией.

– Хватит философствовать, Курт, впереди Морозовская, готовимся к посадке, как говорится, слава Всевышнему, что и на этот раз вернулись целыми и невредимыми. После приземления поедим – и в клуб, к барной стойке, а затем можно и развлечься с местными девочками, как тебе такая перспектива, Курт?

Тот убрал обороты двигателя, плавно взял штурвал на себя, и «Хейнкель 111» покатился по полосе, Шнайдер по окончании пробега зарулил на стоянку, выключил двигатели и, обернувшись к штурману, устало сказал:

– Все! Теперь, Фридрих, можно строить и планы на вечер, а вернее, на ночь.

Глава 13. Отстранение и назначение

В результате «работы» асов фон Рихтгофена в последние дни августа Сталинград превратился в кладбище более чем для сорока тысяч человек и груды развалин, где местами возвышались остовы домов. Но, несмотря на эту варварскую бомбардировку, Красная Армия продолжала упорно сопротивляться и на подступах к городу, и в самом Сталинграде, перемалывая в уличных боях лучшие дивизии вермахта.

Паулюс, после того как фон Виттерсгейм доложил, что его передовые части вышли к Волге, доложил об этом успехе Гитлеру. Но буквально через два дня раздался звонок от командующего четырнадцатым корпусом, и Паулюс услышал в телефонной трубке:

– Генерал-полковник, мой корпус находится в сложном положении. Вполне возможно, что русские запечатают нас в мешке, в котором мы оказались, пробиваясь к Волге. Корпус с каждым днем боев теряет все больше и техники и людей, а пополнения я не получаю. Подвоз всего необходимого, включая боеприпасы, затруднен, так как русские, из-за того что коридор слишком узкий, успешно его простреливают, срывая обеспечение. Генерал-полковник, прошу Вас, чтобы избежать окружения и полного уничтожения и людей, и техники, разрешить мне отступить от Волги на более удобную позицию.

Паулюс буквально онемел от того, что услышал от Виттерсгейма, но затем, не сдерживаясь, закричал, может, впервые в своей жизни, за все время войны:

– Запрещаю! Вы слышите, запрещаю даже на метр отойти от Волги с занимаемой позиции. Держитесь, барон, у Вас просто сдают нервы, Вы получите все необходимое, но ни шагу назад, держитесь! – И положил трубку.