Евгений Шкиль – Надежда на прошлое, или Дао постапокалипсиса (страница 49)

— Ява!.. Ява!

Женщина не ответила. Во лбу у нее чернела дырка, из которой вытекала темная струйка. Осколок гранаты убил байкершу. Сегодня она дважды спасла Вира, а он ее порешил. Не специально, но все же…

Как же нелепа бывает жизнь!

— Бессмыслица, — пробормотал Златорукий, — ради чего?..

Разогнувшись, он вскинул автомат и выстрелил в аэса, почти уже скрывшегося во тьме. Тот, отчаянно мотнув руками, перекувыркнувшись, утонул в густой траве.

— Ради чего? Хочешь как лучше, а получается, что все зря!

Еще один выстрел, и выродок с пробитым черепом рухнул на шалаш.

— Ради чего мы здесь? — Вир застрелил очередного аэса, кинувшегося на него с топориком. — Ради чего вы, долбанные твари, держали нас в осаде? Ради Ингодвитраста? — Выстрел и, кажется, промах, ибо улепетывающего мутанта покрыла спасительная тьма. — Ради глупых богов?

Кастомайзер вдруг осекся. Он вспомнил, что на совете Ява была объявлена хранителем реликвии. Вир нагнулся к покойнице и нащупал у нее сбоку сумочку, сшитую из кроличьих шкурок. Да, в ней и была чаша с прахом прадеда Юла, которую байкеры так и норовили превратить в сомнительную святыню сомнительного предка, продавшегося баггерам.

— Нет, — тихо произнес Вир, извлекая бронзовую кружку из сумочки, — у нас не будет своего Ингодвитраста… сдохну, но не будет…

Кастомайзер осмотрелся, пытаясь найти взглядом Юла. Он и Неп остались возле костра и дрались с часовыми. Неужели проиграли? Неужели их убили?

Светало. Вдали слышался яростный топот байков. Это кочевники спешили на помощь. А, может, это были хорсаты, ведь у дикарей оставались неразоренными два лагеря и оттуда теперь шла подмога. Горизонт на востоке заметно посветлел. Вир еще раз внимательно осмотрелся, но вместо Юла или Непа напоролся взглядом на широкоплечего, коренастого аэса с круглым деревянным щитом и стальным, острым как клюв кровососущего дема, клевцом. Бигчиф зло и ненавидяще щерился, и короткая шерсть на его плоском лице упрямо топорщилась. Значит, в большом шалаше вождя не оказалось.

Без боевого клича, без рычания, без извержения проклятий, только беззвучно обнажая кривые и толстые пеньки зубов, вождь выродков, задрав клевец, побежал на Вира. Златорукий, уронив бронзовую кружку с прахом, поднял автомат, не спеша прицелился и плавно нажал спуск. Но оружие древних не сработало. Осечка. Сто с лишним лет все-таки большой срок даже для автомата Калашникова. Вир судорожно дернул затвор, но там что-то заклинило. Наверное, патрон перекосило.

Кастомайзер успел поставить корпус автомата под клевец, но удар был такой сильный, что руки стареющего байкера невольно подогнулись, и острое стальное жало, пробив кожаную броню, вошло в плечо на толщину указательного пальца. Вскрикнув скорее от неожиданности, нежели от боли, Вир с силой оттолкнул от себя бигчифа, взял автомат за ствол. Теперь чудо-самострел годился лишь в качестве дубинки.

Оскалившись, вождь ринулся в новую атаку. Боевой молот-клевец обрушился на приклад автомата. Вир отскочил на шаг в бок и назад и саданул что есть мочи противника. Дикарь блокировал удар щитом и тут же размашисто рубанул низом. Левое колено кастомайзера хрустнуло, и адская боль прошла судорогой по всему его телу. Нечленораздельно заорав, Златорукий рухнул как подкошенный. На миг окружающая действительность помутнела, захлебнулась багряной краской. Вир, сделав над собой усилие, вынырнул из кроваво-красного забытья. Над ним исполинской громадой возвышался бигчиф. Победно скалясь, выродок поднял клевец и обрушил его на поверженного номада. Дернувшись, перестав дышать от натуги, кастомайзер оттолкнулся свободной рукой от ноги вождя и покатился по траве. Молот, гулко ухнув, вошел в землю.

Вир, опираясь на автомат, и почему-то, не чувствуя боли, поднялся. Он умудрился сделать это на одной правой здоровой ноге, потому что левая, перебитая в коленном суставе, отказалась повиноваться. Дикарь медленно, чрезвычайно медленно, будто напоказ, любовно погладил рукоять клевца, затем резко выдернул его из земли, и клочья травы разлетелись в стороны. Бигчиф, осклабившись леденяще жуткой улыбкой, пошел в наступление. Невероятно, но одноногий Вир превозмог себя и увернулся от целых трех атак разъяренного врага и даже попытался достать выродка, но приклад автомата отлетел от вовремя подставленного щита, и следом клевец со свистом вошел в левую грудь кастомайзера.

Треск лопнувшей кожаной брони, хруст ломающихся ребер, зловещее торжество в глазах аэса и — забытье. Тягучее. Бордово-черное. Переливающееся всеми оттенками тьмы. Океан, липкий, как мед, и горький, как полынь, давил на Вира, сжимал его, закручивал в тугую пружину, в напряженный, до крайности болезненный комок нервов. Потом послышался чей-то зов, что-то треснуло, навсегда безвозвратно сломалось, и Златорукого вынесло на поверхность реальности.

— Вир! — услышал он. — Вир!

Кастомайзер приоткрыл свинцовые веки, увидел встревоженное лицо Юла.

— Вир, не умирай, Вир!

Старый байкер пошевелил непослушными губами, и слабый, угасающий голос — не его голос, а чужой, незнакомый — прошипел:

— Чашу… бери чашу и уходи…

— Вир, я не оставлю тебя…

— Бери чашу, уходи… бери ее… утопи ее в море… иначе все зря…

— Вир!..

Кастомайзер не услышал, что кричал Юл, он вновь провалился в темную муть бессознательного и плавал в ней, точно нерожденный ребенок в утробе матери. Тьма теперь не давила, не была горька и тягуча, она стала безвкусной, пресной, никакой. И лишь легкие колебания мрака говорили о том, что Вир все еще существует. Затем байкер заметил яркую точку и устремился к ней.

Точка феноменально быстро расширилась, превратилась в пространство, озаренное ярким, но не обжигающим, а лишь приятно греющим солнцем, и от края до края тянулась безбрежная степь. Седая, как волосы Вира, из-за цветущего ковыля. Бывший кастомайзер клана Дэнджеров ощутил на себе чужой взгляд и повернулся.

Перед ним стояла Чезета, но только не полненькая пышечка с нарождающимися глубокими морщинами на обветренном лице, а юная, стройная дева. Такой он ее увидел впервые на весеннем байкфесте двадцать с лишним оборотов небесного колеса назад. Или, может, валькирия в образе возлюбленной пришла за ним.

Байкер потянул к ней руки, но степь, солнечное небо, Чезета подернулись бардовой дымкой и над миром раздался голос:

— Вир! Вир, дружище!!! Посмотри на меня! Посмотри!!!

Вир с трудом разлепил веки. На него из предутренней мглы глядел Ури, губы его дрожали, глаза были мокры, а борода свисала беспорядочными, растрепанными и беспомощными клочьями.

— Я знаю, Вир, что это всё, я знаю, — прохрипел Ури, — я провожу тебя к Большой переправе. Вир, дружище, я провожу тебя. Я никогда не говорил тебе, Вир, не говорил, но ты всегда был моим лучшим другом! Братом был мне! И я провожу тебя, Вир, провожу. Хоть так… Хоть что-то для тебя… Ты готов?.. Вир… Вир… слушай… Над тобою тишина, небо полное…

— Не надо, — еле выдавил из себя умирающий байкер, — не надо. Я сам. Без помощи… не тревожь меня… прошу… оставь…

Вир закрыл веки, лицо Ури исчезло, и байкер снова провалился в белую от ковыли, бескрайнюю степь. Желток солнца приятно согревал, и яркое небо дарило спокойствие и радость.

На него взирала юная и прекрасная Чезета. Она лукаво щурилась, подставляя освежающему ветру чуть порозовевшие щеки, и роскошные темно-каштановые волосы мягкими локонами спадали на соблазнительно округлые плечи.

Вир вдруг подумал, что это просто предсмертное видение, что мозг подарил умирающему организму сладостную иллюзию, но степь дышала такой невыразимой силой, а юная валькирия была столь чарующа и обворожительна, что мысль его мгновенно растворилась в невероятной синеве неба. В конце концов, возможно, это и есть лучшая из наград: последнее мгновение жизни, растянутое в бесконечность. Тебя уже нет, а это мгновение все продолжается и продолжается, ведь за ним — вечная пустота.

Вир хотел что-то сказать, но прекрасная дева, улыбнувшись, коснулась пальцем его губ.

— Все сказаны слова, все сделаны дела, — тихо произнесла она фразу из судьбоносной баллады предков, — и снова вместе на дороге мы с тобой.

Эту балладу по старинной традиции кочевники исполняли каждый весенний и осенний байкфест.

"Пробил час… — подумал Вир, — пробил час…"

Юная дева еле заметно кивнула.

— Время вдаль лететь, нет больше сил терпеть, — сказала она, — когда ты в коже на коне, а конь стальной.

Тут только Вир заметил, что он и его спутница сидят на байках, но не на четвероногих копытных животных, а на двухколесных самодвижущихся чудо-машинах предков.

Юная дева устремила взор вдаль, и нежный ветер играл ее волосами, затем скосив глаза на Вира, она задиристо спросила:

— Наперегонки? До ближайшего горизонта?

Байкер улыбнулся. Чудо-машины взревели и помчались бок о бок навстречу пронзительному небу.

Шумела седая степь, улыбалось ликующее солнце, а Вир и юная дева ускорялись на двухколесных байках, все прибавляя и прибавляя газу…

Гексаграмма 42 (И) — Прибавление

Чем выше полет, тем шире горизонты

Юлу и Непу не удалось подобраться к дикарям. Оба выродка, втянув воздух широченными ноздрями, вдруг поднялись и, отрывисто рыкнув, направились к тому месту, где засели диверсанты. Они шли не спеша, осторожно и бесшумно перемещая напружиненные толстые кривые ноги. Аэсы не знали, где находится враг, но, видимо, не смотря на ветер, учуяли подозрительный запах.