Евгений Шепельский – Война (страница 52)

Шутейник великолепно справлялся — сидел в углу, щерил зубы, отвратно ругался, плевал в посетителей, изредка орал непотребщину и бросался пучками соломы. То есть делал все так, как и полагалось умному профессиональному актеру, воплотившемуся в безумца. Зрители ахали, охали, одна дама попыталась упасть в обморок.

Я запускал по одному, настроившись на то, что мы проваландаемся до глубокой ночи и молясь, чтобы мы не тянули эту волынку всю неделю. Время тянулось медленно, нервы, сначала сжатые в тугой клубок, постепенно расслабились. Наконец я сообразил, что бегать вниз и сопровождать клиента наверх — верх глупости. Коробку для сбора денег перенесли в коридор и начали запускать потоком. Таким образом, один клиент входил в комнату, и несколько толпились в коридоре и на лестнице под бдительным надзором Алых.

Амара и я заводили клиента к Шутейнику, я переворачивал песочные часы (три минуты на просмотр, продлевать нельзя!) и с помощью хитро установленного зеркала рассматривал лицо клиента, обернувшись к нему спиной.

Я уже было начал терять веру в себя и в свои способности, когда явилась некая бабуленция. Она явно была привлекательной в свои молодые годы, тут я не стал бы отрицать, да что там, у нее даже сейчас седовласые волосы заплетены изящно, и походка, хоть и несколько сбивчивая, не лишена грациозности, видно, как вышагивает под ворохом платьев… И щечки гладенькие, прямо и не примешь сразу за старуху. И все-таки — согбенна, кашляет. И как только в этом мире она сумела так сохраниться… Если только она не была… Не была… Да, не была другой расы, черт возьми! За ней нетерпеливо переминался высокий, на полголовы выше меня, горбоносый костлявый тип в сером плаще. Дальше в очереди нетерпеливо подпрыгивал румяный колобок — явно купеческий сынуля, явившийся за острыми эмоциями. А на краю лестничного пролета стоял еще один несвежий тип, обросший зеленоватой, будто вынутой из топи бородой.

Я забрал у бабки пять медяков, бросил в шкатулку, что стояла на табурете. Я не Шутейник, руки у меня начали легонько подрагивать. Шпага у бедра, кажется, начала подпрыгивать следом.

Бабуленция взглянула на меня невинными телячьими глазами:

— А где же елф? — И голос у нее не старческий, надломленный, гладко журчит, как ручеек по перекатам.

— Дык за дверью, матушка, — я гостеприимно распахнул двери в узилище Шутейника. Не широко — только чтобы она смогла протиснуться.

Она помедлила, нерешительно переступила, подобрала ворох юбок, став похожей на курицу-наседку, готовую сесть на кладку яиц. Рука в кожаной перчатке поправила янтарные бусы на шее.

— Да? А он надежно… Не вырвется??? Я очень переживабельная… Очень! Если он вырвется, то я…

— Двигай, мать! — прогудел горбоносый великан вполне мирно.

Взгляд бабки стал лютым. Она зыркнула через плечо.

— Шел бы ты под хвост кобыле, курвин сын! Чтоб у тебя хрен кольцом свернулся! — Прежде чем горбоносый сообразил что-либо ответить, бабка юркнула в комнату. — Где же он? Где елф?

Я шагнул следом. Амара ждала внутри.

— Ой, вот он! Елфик!

Бабка подсеменила к клетке Шутейника, вперилась в него. Гаер отыгрывал свою роль на отлично: сбился в комок на соломе, рычал, зыркая из-под локтя. Острые уши проглядывали сквозь парик.

Я разглядывал лицо бабки в зеркало. Она походила и не походила на Хвата. Глаза ее светились живым любопытством и совсем не старческие они были, не тусклые… Что делать? Приказать схватить ее прямо здесь? Или… Если я ошибусь… Так, спокойно. Пусть Алые возьмут ее на улице. Да, так будет лучше всего.

На улице вдруг раздались какие-то вопли. Я услышал: «Пожар!» Одновременно с этим бабка пошатнулась, руки в перчатках ухватили прутья решетки.

— Ой мамочки! Ой… Ой мне дурно! Какой страшный елф!

Дверь скрипнула — и в зеркало я увидел, как в комнату с любопытством заглянул горбоносый.

Тут-то все и случилось.

Я все-таки должен был предполагать, что Хват меня переиграет… Он был маньяк, а я — нет, а чтобы поймать безумца, нужно самому немного сойти с ума.

Горбоносый резко оглянулся и крикнул во всю глотку, испуганно:

— Пожар! Пожар в доме!

— Пожар! Пожар! Горим! — раздалось и на лестнице и кто-то заорал, как ошпаренный. Затем в коридоре раздался грохот, лязг и вопль — я бы сказал, вопль боли, такой издает человек, когда его режут.

— Фургон горит! Фургон горит у лавки Максета! — раздалось и с улицы. Я успел подумать, что Хват устроил отвлекающий пожар на улице с целью оттянуть внешние силы Алых, ну и панику посеять, конечно. Вернее, он устроил два пожара — снаружи и изнутри.

Амара выругалась. Шутейник, выкрикивающий гадости в адрес меня, страны и всего людского рода, резко заткнулся. Встал во весь рост, глядя на бабку. Правда, слегка рычал — что называется, не вышел из образа.

Ну а бабка не нашла ничего лучшего, чем рухнуть в обморок! Осела на пол кулем, хлопнулась башкой о доски звучно. Я даже удивился: Хват переигрывал!

Сосредоточив внимание на липовой старухе, я едва не прозевал главное. Взгляд, что бросил в зеркало, заставил ужаснуться. Горбоносый уже был в комнате, и целился через мое плечо в Шутейника! И не арбалет был в его руках, а тот самый допотопный пистоль!

Я слишком поздно начал поворачиваться: бабахнул выстрел, надо мной пронесся горячий вихрь, и мой друг-гаер опрокинулся с воплем на ворох соломы. Горбоносый угодил ему точнехонько в грудь!

Амара вскрикнула, двое Алых у входа — наша подмога! — тоже не сдержали крика. Акустический удар от выстрела породил в ушах звон, к счастью, открытое окно сработало как громоотвод, иначе мы бы на время полностью оглохли. А вот Алым не повезло — выстрел прозвучал буквально в полуметре от них. Они трясли головами, не понимали, что происходит.

Горбоносый что-то рявкнул, и разом уменьшился вдвое. Загремели по полу деревяшки, в которых я мгновенно опознал старые, потрескавшиеся ходули, яростный взгляд ворволаки из-под нависших фальшивых бровей ударил в лицо.

Горбоносый и был Хватом!

Он что-то выкрикнул, сверкнул выхваченный из-под плаща клинок, а сам плащ, уже смотанный на руку, полетел мне в лицо. Я уклонился, Амара заорала непотребное. Хват — он остался в чем-то, похожем на черное трико — сорвал накладной нос и выметнулся из комнаты. Я увидел, что коридор заполняют клубы дыма. Прыгнул следом, но дверь захлопнули перед моим носом, судя по грохоту — со стороны коридора ее приперли стулом.

Хват, очевидно, знал, что выстрел в замкнутом пространстве произведет эффект разрыва светошумовой гранаты, и в уши загодя вставил затычки, а в момент выстрела — уже нацелившись — зажмурился.

— Торнхелл! Скорее! Не дыши! Ты слышишь? Не дыши!

Из-под юбок бабки валили клубы серого дыма. Я сказал — бабки? Ее не было на полу, черт подери! Она — гибкая юная девица с гладкими, подколотыми каштановыми волосами — вынырнула из каркаса, составленного юбками и платьем, и, обнажив длинное блестящее жало клинка, пыталась уязвить Амару.

Мне почудилось, что пол накренился. Все происходило быстрее, чем я представлял, чем я мог бы представить!

Амара сшиблась с девицей, с лязгом ударились клинки. Размен ударами, попытка атаки со стороны моей подруги… Клубы скверно пахнущего, горького, удушливого дыма заполняли комнату слишком быстро! Выносились из вороха юбок, точно изнутри они были набиты сеном.

Девица фехтовала отменно, к тому же была килограммов на тридцать легче Амары. Я выхватил клинок, и, пока это делал, девица пробила защиту Амары и оставила красную отметину на ее плече.

Амара раскрылась, удар был внезапен. Я понял, что не успею, что мне не хватает буквально три шага… Девица наметилась ударить, она держала шпагу легко, будто невесомую тростинку, а левой рукой прижимала к лицу какую-то тряпку.

Сбоку колотили в пол сапогами Алые, но были они слишком далеко…

Шпага ринулась к сердцу Амары. Я прыгнул, пытаясь поддеть клинок в полете, рассекая грудью растущие дымы.

Сквозь прутья решетки просунулся тяжелый кулак и смачно приложился к виску девицы, отбросил ее прямо в мои объятия. Шутейник бил в полную силу, так что девица оказалась в моих руках без сознания. Затем гаер пинком вышиб дверцу клетки и, ругаясь, схватил ворох бабкиных одежд, в несколько прыжков оказался у окна и выбросил дымящую дрянь на улицу.

— Снотворные дымы! — Он подхватил тряпку, которую держала убийца, разорвал пополам, протянул одну половину мне, другую — Амаре. — Приложите к лицу! Да живей, живей!

Дым слезил глаза, от него мутилось в голове.

— А тебе?

— Я хогг, это людское, на меня не действует… потошнит малость, и все… — Он расхохотался и стукнул себя в грудь. — Кольчуга с железными вставками! А все-таки вы были правы, что приказали надеть ее, мастер Волк! Правы! Ух, и екает теперь… Будто кулаком в грудину мне зарядили.

Я предполагал, что Хват придет убить безумного собрата. Не освободить. Убить. Освободить от мук поругания, от унижения, от вечной жизни… Освободить смертью. Шутейник знал об этом, но — пошел на обдуманный риск. Правда ерепенился насчет кольчуги — он, дескать, смелый, он, дескать, и не в таких переделках бывал. Но я настоял — и правильно сделал.

— Не дышите! — рявкнул он Алым. — Ах ты ж черт… шатаются, ладушки-воробушки… Дышите через раз! В окно дышите, ну!

Однако Алые качнулись друг на друга, я увидел, как пустеют их взгляды, затем оба гвардейца рухнули на пол. Снотворный дым был слишком силен, а они вбирали его полными легкими.