Евгений Шепельский – Война. Том 2 (страница 41)

Литон привязал конька к кибитке, сам забрался внутрь. Однако не утерпел, влез на козлы к баклеру. Оглядывался кругом, всхлипывал, временами срывался на плач.

— Храм, посвященный святому Ганциану! — слышал я по мере того, как мы углублялись во владения прозреца. — Я бывал здесь в паломничестве! Срыли, уничтожили, лишь фундамент… Это восстановить, обязательно восстановить! Тутовые рощи… Знаменитые тутовые рощи… Ведь Китрана центр шелкопрядения… Он вырубил все… О негодяй, о подлец! Южный некрополь… Могилы не разрыты… О Ашар, все-таки не свершилось святотатство! Но что же он сделал, что же он сделал с краем!

Я сам это видел. Истощенные коровы, поросшие сорняками поля… Прозрец уделял слишком мало времени экономике, и очень много — грабежам и расширению своего влияния. Люди для него были лишь материалом, совершенно обезличенным, тем, что некоторые циничные политики моего мира называют «биомассой».

Епископ обернулся, нашел меня взглядом.

— Господин император, ваше величество! Я милосерден, и на том стою. Но прозрец… это существо уже не человек! Бешеный волк, безумец, страшный демон! И я счастлив буду, если вы… или кто-нибудь…

Он еще не знал, что истинным прозрецом был Таленк, и я пока не стал ему говорить.

— Не беспокойтесь, епископ, — сказал я. — Прозрец будет надлежащим образом наказан.

— Да будет так! Да будет так, господин император.

А господин император напряженно размышлял о том, что же сейчас происходит в Коронном совете Варлойна. Очень не нравилось господину императору то, что совет открыли без его участия…

Ночь. Краткий отдых. Сон урывками. Снова скачка.

Наконец алая лента зари на горизонте показала, что Китрана на подходе.

Час истины близился.

Глава 26

Пока все развивалось так, как я хотел.

На краях огромного, вычищенного от деревьев, камней и кустов поля еще вился туман, когда мы, спешившись, оставив лошадей в каменоломнях возле побережья, начали свое движение, ввинчиваясь в толпу, пришедшую по моему зову.

Огромная толпа колыхалась, стонала, многие держали в руках свечи. Поначалу я пропихивался осторожно, затем, осознав, что сектанты впали в некое помрачение рассудка, начал распихивать их свирепо. Они отодвигались, некоторые падали, поднимались с пустыми глазами, стояли, раскачиваясь. Ощущение было — словно я движусь через толпу пустоголовых зомби, которым еще не сказали, что они должны делать. Не вшили программу.

«Язва-голод! Мор и глад!» — скандировали многие. Некоторые, самые ярые, уже стояли на коленях, раскачивались.

Я порадовался, что нагнал на поле перед Храмом только мужчин. Их не жалко. В начавшейся катавасии не должны пострадать ни женщины, ни дети.

Алый свет зари на востоке медленно бледнел, солнце уже порядочно высветлило небо. Рваные облака имели черные подбрюшья, возможно, днем прольется дождь. Но днем все уже должно быть кончено. Я надеюсь на это, по крайней мере… Надеюсь и на Амару, которая должна прибыть.

На западе поднимались низкие стены Китраны. До них — пара километров. Пока город молчалив. Интересно, что предпримет моя оппозиция? Ведь под городом — не войска, а свои, зомбированные сектанты. Выйдут… или?..

— Язва-голод, мор и глад!

Одна часть поля упиралась в городские стены, другая — в таможенные прибрежные пакгаузы, за которыми фосфорически мерцали воды Оргумина. Порт здесь был вынесен за городские стены. В толпе лазутчики Бришера легко проникнут к пакгаузам… Но они ждут моего сигнала… А Бришер с тремя колоннами солдат недалеко, напряженно всматривается сейчас в очертания стен… Ждет сигнала от пакгаузов… Перед вылазкой я внимательно осмотрел морской горизонт. Ни следа кораблей Адоры. Только рыбацкие шаланды распустили косые паруса, идя на утренний лов. Со стороны каменоломни можно было хорошо рассмотреть и заброшенный порт Китраны. Корабли, выброшенные на песок, или до половины погрузившиеся в воду у пирсов — все как возле Варлойна, где мирно гнил военный мой флот… Нет, здесь не может быть ловушки. И я ее не чувствую. Ага, а вот три новеньких корабля… Флаги спущены, но ясно — это гости с другого континента. Именно на них привезли для быстрой коронации принца Варвеста. Ну, а на трех кораблях войск будет, ну… человек триста максимум.

Насыпной курган с поганым Храмом стоял на юго-востоке, пространство вокруг него было старательно расчищено. Я увидел на верхушке приземистые очертания Храма, сложенного из камней разрушенных церквей Ашара. Плоская крыша, сложен кое-как, очевидно… Да, строители не особо заморачивались… Курган навскидку — метров пятьдесят в высоту, пологие, выложенные камнем склоны. К Кургану вьется от ворот Китраны Путь Страданий, выложенная камнем широкая дорога, утыканная по периметру кольями, уставленная железными клетками, где, очевидно, живые и мертвые пленники… Между кольями и клетками есть еще свободное пространство — и там на коленях, в колодках, прикованных к кольям цепями, стоят люди… Много людей, наверное, если посчитать, то от Кургана до ворот Китраны прозрец выстроил около трех сотен пленников…

— Язва-голод!

Некоторые сектанты принесли с собой барабаны, и выстукивали на них ту самую мерзкую мелодию, что я услышал с Амарой, когда мы ехали к Прядке. Ощущение было — словно я вынырнул в аду. Но ничего, ничего, главное продержаться…

Двести замаскированных бойцов двигались к Кургану. Пятьдесят горцев Шантрама, сто людей баклера во главе с самим Заманом, несущие запас смолы для дымного костра, и пятьдесят монахов епископа Литона… во главе с самим Литоном. Я не сумел его отговорить от рискованной затеи. Что ж, ладно… В бою от него мало проку, но он отличный лидер, и его люди способны на многое… Рядом со мной — Шутейник, накинул на голову капюшон, чтобы не узнали в нем хогга, ведь вера дэйрдринов — только для людей, Заман и Дария с Горчаком. Оба подростка смертельно бледны, вижу, что их изрядно потряхивает. Только бы не сорвались…

Я нес за плечами котомку, где сидел грозный и тяжеленный демон-кот. Ему положили сушеного мяса, и он старательно хрустел им, потом, кажется, уснул, поскольку я услышал тихое и мерное посапывание. Эту животину, мне кажется, ничто не могло встревожить, он, как и большинство кошек, был на своей волне.

— Язва-голод, мор и глад! — яро выкрикнул подле меня какой-то старикашка. Я сдержался и не стукнул его по плешивому темени, однако сдержался с трудом.

К общему вою про мор и глад присоединяли свои пронзительные выкрики чайки.

Мы пробились почти к подножию Кургана, оставалось наверное метров тридцать, однако у подножия толпа была густой и плотной неимоверно. Я остановился у края Пути Страданий, глядя на черные от засохшей крови колья, между которыми прикованные за колодки люди и низкие ржавые клетки… В таких находиться можно лишь лежа или стоя на четвереньках. В ближайшей ко мне что-то зашевелилось, блеснул безумно человеческий глаз…

— Прозрец! Прозрец! Прозрец! — вдруг накатило со стороны городских ворот.

Дэйрдрины немедленно зашлись в экстазе.

— Во славу нежити и тьмы! — заорал старикашка, подхватив многоголосый вопль своим дребезжащим фальцетом.

— Во славу нежити и тьмы! — грянула толпа.

Мое сердце екнуло. Все-таки купились! Выехали из города! Хотя постой, погоди, неизвестно еще, кто именно выехал. Может быть, там только прозрец и есть…

Кот заволновался в мешке, и я потянулся через плечо, нашел дырку, сунул туда руку и почесал успокоительно мохнатые настороженные ухи. Потерпи, котик, потерпи, еще не время. Но уже скоро, скоро.

Ужасно орали чайки.

Шея у кота была напряженная, сквозь мохнатую шкуру ощущались тугие жилы и мускулы. Этот псевдоленивец, любитель дрыхнуть по двадцать часов в сутки, был как взведенная пружина, готовая стремительно распрямиться.

В клетке завозились, между ржавых толстых прутьев выпятилась часть лица — вислый нос, подбородок с косматой короткой бородой, а оба глаза безумно зыркали на меня по обе стороны двух прутьев. Лицо показалось мне совершенно нечеловеческим, созданным из сырой глины, еще немного усилий, и оно продавится в узкую щель склизкой страшной массой, лопнут, вытекут глаза…

— Я вижу тебя! — визгливо сообщил рот, собранный в куриную гузку. Губы выпятились еще больше, распахнулись; между обломанных, выбитых частично зубов протолкнулся кончик языка, затрепетал, как у змеи, убрался. — Я тебя вижу-у-у… — Человек захихикал совершенно безумно, визгливо, лающе.

Шутейник пробормотал изумленно:

— Голос знакомый… Но где я его слышал? Когда?

Заман сопел над самым ухом взволнованно.

— Вижу! Знаю! Вижу! Знаю! Знаю-знаю! Ха-ха-ха-а-а!

Я стоял не шевелясь, голос и правда был знаком. Вопли дэйрдринов напоминали биение прибоя. К счастью, в общем шуме сектанты не могли заострить внимание на криках сумасшедшего.

— Вижу-вижу! — вновь сообщило глиняное лицо. Глаза его безумно мерцали.

— Мастер Волк!

Лицо зашлось в бесноватом хохоте.

— Сейчас прозрец подъедет и я скажу ему! Скажу! Скажу, кто его встречает! Скажу все, и меня выпустят, наградят, выпустят и наградят!!! Во славу! Во славу нежити и тьмы!

Дедок перестал вдруг вопить, прислушался, начал приглядываться к клетке.

Рассвет наступал, светлело окружающее пространство, пропадали тени. Я пригляделся к лицу в клетке и наконец узнал: Занзак Турмалли, виночерпий в надцатом поколении! Коренастый бородач с плешью во всю макушку, что зычно командовал лакеями… Тот, под чьим руководством были подложены под бальный зал пороховые заряды! Да, верно, он и сам их поджег. Вот куда он удрал после страшного преступления, но что не поделил с прозрецом? Почему его засадили в клетку? Что случилось с его семьей? Нет, теперь уже не узнаю… А вот он меня, кажется, узнал. И ждет прозреца, чтобы сообщить об открытии. Тут-то меня и сграбастают.