Евгений Шепельский – Архканцлер Империи. Начало (страница 47)

Он продолжал излагать простые, даже простейшие для человека двадцать первого века идеи, но крамольные, страшные – для Средневековья. Он напомнил мне брата Кадфаэля, героя прекрасных романов Эллис Питерс. Средневековый сыщик, правда, не выступал за реформацию, однако был умен и расторопен, а еще стоял за всемерную справедливость, хотя, несомненно, был фанатиком.

И вдруг я вспомнил беседу Сеговия и Аммосия:

«Брат Сенистер слыхал от брата Погидия, что Литон Правдоискатель снова бежал из холодной и решил выступить в Норатор. Там, на ступенях храма Ашара, он намерен прочитать лекцию о реформировании церкви Ашара!..»

Я поднял руку, призывая к молчанию.

– Вы – Литон Правдоискатель. Провозвестник реформации.

Он приподнялся, взглянул страстно:

– Ты слышал обо мне?

– Довелось. Именно вы хотите прочесть лекцию о реформации со ступеней храма Ашара. И именно этого так опасаются в курии!

– Да, но, боюсь, слова мои не придутся по вкусу церковной знати… Меня снова упрячут в тюрьму, и, наверное, казнят.

Я уже говорил, что не люблю фанатиков ни в каком виде. Но бывают фанатики, которые двигают историю. Таковым и был брат Литон. Он хотел настоящего блага для Санкструма и не стремился к крови и разрушениям.

– Не упрячут и не казнят. Со знатью я разберусь. Посмотрим, что я смогу сделать, чтобы вам помочь.

Я сказал это браво и небрежно, а сам подумал, что стране предстоит ломка старых устоев, да такая, что Коронный совет взвоет и забьется в судорогах, не говоря уже про высших иерархов церкви Ашара.

Санкструму потребна встряска, но желательно – бескровная. Никаких междоусобных войн… по возможности; никаких войн религиозных. Новые Гуситские войны мне не нужны, и новая Крестьянская война, спровоцированная Лютером на землях Германии, – тоже. А вот гуманистическая идея, которая сможет объединить народ… Да, да и еще раз – да; ну какая еще идея может быть лучше в эти темные времена, нежели идея религиозная, проповедующая те идеи, которые будут восприняты на ура простым людом и большей частью дворян? И те и другие не в восторге от церковных богатств, те и другие не хотят участвовать в узаконенном рэкете – передаче церкви Ашара десятины. Вон как боятся Литона церковники – заковали в цепи, везут в курию, ибо брат Литон «токсичен» и способен заразить ересью многих и многих… А ведь всего лишь озвучил простые, простейшие истины…

Так же, как сделал Мартин Лютер, умудрившийся подорвать власть католической церкви на землях нынешней Германии и создать лютеранство в последние годы Средневековья.

Историю делают фанатичные подвижники.

Брат Литон – мое тайное оружие массового (и бескровного!) поражения. Буду его беречь. Я дам этому оружию взорваться, когда сам буду готов и когда придет время.

– Вы прочтете свою лекцию, брат Литон, – сказал я. – Я даю вам слово. Но прочтете не раньше, чем я укреплюсь во власти и смогу обеспечить вам безопасность. Я хочу, чтобы ростки новой веры были пущены в Нораторе и распространились затем по всему Санкструму как можно быстрей.

Глаза Литона благодарно сверкнули. Он прижал руки к груди, губы немо шевелились. Исполнение его страстной мечты вдруг обрело явные контуры.

– Господин архканцлер…

– Не господин и пока не архканцлер. – Чертовы славословия, бредовые титулы. «Ваша светлость господин хороший», и вот это вот все – ненавижу до дрожи в коленках. Но черт – в Нораторе придется соответствовать, иначе меня не будут должным образом уважать. Это как раз то, о чем уже говорил, – культурный код. Тут он совсем другой. Тут, если ты на высокой должности – перед тобой пресмыкаются, славословят тебе в лицо и обзывают разнообразными «господинами» с приложением еще кучи эпитетов. И это нужно терпеть. К этому нужно привыкнуть. И главное – не начать получать от этого удовольствие, потому что это первейший путь к гниению души. Только одна Амара низводит меня с небес на землю, саркастически обзывая «милым господином».

– Бернхотт, Амара, Шутейник, считаете ли вы, что идеи брата Литона пойдут на благо Санкструма? Я спрашиваю вас, потому что вы теперь – мой ближний круг, те, кто вместе со мной начнет изменять облик страны.

Прозвучало высокопарно, но по сути-то – правда.

Шутейник передернул плечами.

– Мне все равно, я хогг, у меня свои боги. Но звучит здраво, признаюсь.

– Амара?

– Звучит здраво.

– Бернхотт?

Лирна-младший вопросительно поднял жидкие брови:

– Ереси?.. При всем моем почтении – разве ереси могут помочь в обретении новой благой веры?..

– Брат Литон, поясните герцогу суть новой веры. Поясните подробно. И пусть другие, если им интересно, тоже послушают.

Монах с удовольствием пустился в объяснения, сопровождая слова мягкой всепрощающей улыбкой. Говорил он с огоньком, но без самовлюбленности, подбирая выражения, понятные даже самому отсталому крестьянину. И это было хорошо. Я вдруг понял, что курия Ашара недаром безумно боится пожилого клирика, ибо он опаснее армии хорошо вооруженных солдат. Он – носитель новых идей. Его учение выстрелит, ой как выстрелит – если правильно преподнести. А уж я озабочусь таким паблисити, что чертям в аду станет тошно: во всех концах Санкструма узнают, что новый архканцлер поддерживает идеи брата Литона!

– Ты, милый господин, все обернул так, словно мы вот-вот уже будем в Нораторе, – промолвила Амара, невзначай придвинувшись ко мне вплотную. – Но пока мы посреди вод Аталарды, не забывай об этом.

– Я знаю.

– Ты говоришь это так, словно нашел некий выход?

– Может быть.

– Каков же он, этот выход, милый господин? – Она говорила с иронией, но в глазах теплилась надежда. Она смотрела на меня так, будто я действительно был способен сотворить чудо.

– Зависит от того, что ты сейчас скажешь.

– О!..

– А спрошу я следующее… Лес Костей, этот самый эльфийский «скотомогильник», насколько близко он подходит к берегу?

Она была умна и поняла сразу.

– Нет, Торнхелл. Нет! Там очень плохо. Мерзко. Там вынимают душу.

– Есть другой выход? Душу-то из нас вытащат и здесь. Кстати, а кто в Лесу Костей вынимает душу?

В Санкструме я перестал быть закоренелым материалистом, однако хорошо запомнил следующее: никаких чудовищ, монстров и тому подобных детских страшилок в этом краю нет.

Она содрогнулась, зябко обхватила себя за плечи, разом превратившись в маленькую робкую девочку.

– Я не знаю. Я была там однажды на церемонии… на одной церемонии… Этот лес мертв и одновременно немертв, понимаешь? – Она говорила, глядя прямо перед собой, и Шутейник, открыв рот, слушал ее, прислонившись к борту.

Брат Литон меж тем продолжал увлеченно объясняться с Бернхоттом, восклицая: «Ну верно ведь? Правильно?..»

Обладай я склонностью к дурному юмору – добавил бы в череду его восклицаний: «Зачем платить больше?» – каковые слова в общем-то и являлись краеугольным камнем новой веры. Цинично, конечно, но зато правдиво.

– Поясни, будь добра. Лес одновременно мертв и немертв?

Она зажмурилась, плотно стиснув веки с ресницами, которым не требовалось наращивание, и проговорила нараспев:

– Там место силы. Ужасной былой мощи эльфов. Она не ушла, не рассеялась, она нависает над лесом и никогда не спит… Смотрит слепым взглядом. Деревья смотрят… Снег веет… Лес заглядывает внутрь тебя, шевелится внутри твоих мыслей… Нет, ты не понимаешь! Я просто не смогу туда пойти! Пойми это, Торнхелл! Когда мертвецы копаются в твоей душе… мыслях… чаяниях… называют уродкой… Смеются прямо внутри тебя, среди твоих страхов!..

Она содрогнулась, прижала кулаки к глазам, сникла.

Не ожидая от себя, я обнял ее за плечи, стиснул крепко, прижал.

– Тшшш… Там всего двадцать миль. Шансы наши велики, правда? По крайней мере, они выше, чем здесь, посреди Аталарды.

– Из Леса Костей мы не выйдем…

– Но ты же вышла…

– Я была не одна!

– И сейчас тоже будешь не одна.

– Ты не понимаешь!..

– Так поясни мне.

– Нет! – Она вдруг скинула мою руку, напряглась, взглянула холодно. – Хорошо, милый господин. Мы пойдем туда. Я сделаю так, как ты хочешь. Но если мы выберемся, пообещай мне кое-что.

– Легко.

– Обещаешь?

– Да.

Она сказала губами, так, чтобы только я слышал:

– Одну ночь.